Книга Помещик, страница 19 – Юрий Уленгов, Алекс Хай

Я снова приложился к фляжке, но на этот раз лишь смочил губы и заставил себя убрать её на стол.

Раньше за мной подобного не водилось. Вспыльчивым я был всегда, это правда, и граф Завадский, земля ему пухом, мог бы это подтвердить. Но даже тогда я стрелял по правилам: ответил на вызов, привёл секундантов, дождался команды… Да и стреляться насмерть было инициативой графа. Дело чести, закончившееся неудачно… В основном для графа. Я ещё очень легко отделался, спасибо друзьям покойного отца.

Сегодня же никаких правил мне не требовалось. Хотелось только одного — чтобы приказчик дал повод его убить.

Я сжал фляжку в ладони и почувствовал, как металл прогнулся под пальцами. Тут же ослабил хватку и посмотрел на руку.

Дар?

Камень покоился под рубахой, холодный и тихий. Никакого зова, никакого давления, никаких чужих огоньков на краю сознания… Но разве обязательно Дару отзываться привычным образом? Я столько раз касался мертвецов, ломал их волю, тянул в себя остатки того, что некогда было жизнью…

«Чем дальше по тёмной тропе ты зайдёшь, тем сложнее будет с неё свернуть».

Слова матери я помнил хорошо. Даже очень. Но тогда мне казалось, что тёмная тропа начинается там, где я подниму мертвеца, заставлю его убивать живых или потянусь к чужой смерти ради собственной силы… Но что, если она начиналась раньше — в тот момент, когда я перестал видеть в Даре проклятие и начал считать его удобным оружием?

Оружие, как известно, само по себе никого не убивает. Убивает тот, кто держит его в руке.

Утешение так себе.

В дверь постучали.

Я вздрогнул, едва не опрокинув фляжку, выругался себе под нос и быстро спрятал её во внутренний карман. Провёл ладонью по лицу и выпрямился в кресле.

— Войдите.

Дверь открылась, и в кабинет один за другим вошли Ерофеич, Петри и Григорий. Староста выглядел так, будто по дороге успел придумать с десяток вариантов нашего неминуемого разорения и теперь затруднялся выбрать самый страшный. Петри держался спокойно, но лицо его застыло, а губы сжались в тонкую линию. Григорий, как обычно, пригнулся под притолокой и молча остановился у стены.

Я кивнул на стулья.

— Садитесь.

Они только начали устраиваться, когда дверь снова приоткрылась и в щель просунулась голова Глафиры.

— Барин, — негромко спросила она, — может, чаю подать? С дороги-то…

— Позже, Глаша. Я позову.

— Слушаюсь.

Голова исчезла, дверь мягко закрылась. И правда, в доме стало непривычно тихо. Раньше из нижних комнат доносились детский визг, женские голоса и топот ребятни. Сейчас же было слышно, как где-то в глубине дома потрескивают дрова в печи.

Впрочем, о причинах этой тишины я подумаю потом.

Ерофеич уселся на самый краешек стула, положил шапку на колени и привычно принялся её мять.

— Это что ж такое творится-то, барин? — не выдержал он. — Это ж как так вообще… Бумага-то евоная настоящая была? Али с поддельной пожаловали, нехристи? На пушку взять хотели?

— Настоящая, — мрачно кивнул я.

Староста страдальчески втянул воздух.

— А-а-а… А та, которую вы из Порхова привозили? С печатями которая?

— И та настоящая, — я снова кивнул.

— И как же оно тогда так получилось? — растерялся староста.

Я посмотрел на него. Ерофеич ждал ответа с таким искренним недоумением, что мне даже стало его жалко.

— Ну вот как-то так и получилось.