Книга Конфидент, страница 104 – Юрий Уленгов, Алекс Хай

Если выигрывал я, Вишневский возвращал мне весь сегодняшний проигрыш, отдавал банк и признавал прежний долг полностью погашенным. Все расписки и прочие бумаги, касавшиеся этого долга, буде таковые имелись, подлежали уничтожению немедленно.

Если выигрывал Вишневский, я должен был оставить предсмертную записку и без промедления застрелиться из лежавшего на столе терцероля. Завадский в таком случае обязывался выплатить Вишневскому мой старый долг и те деньги, которые я проиграю в этой ставке.

При словах «застрелиться» женщина у окна всхлипнула и вышла из гостиной. Следом потянулись ещё несколько дам. Мужчины остались почти все. Некоторые держались мрачно, иные, напротив, смотрели с напряжённым любопытством, какое люди обычно испытывают, когда несчастье происходит не с ними.

— Ещё одно условие, — сказал я. — Одна ставка. Одна талия. Если выбранная карта выпадет разом с обеих сторон, метание повторяется. Никаких половин банка.

— Согласен, — отозвался Вишневский. — Нам действительно нужен определённый исход. Полумеры тут будут неуместны. Не можете же вы застрелиться наполовину, — хмыкнул он.

Условия дописали.

Первым поставил подпись Завадский. Даже не перечитал бумагу, только обмакнул перо и размашисто вывел фамилию. Вишневский оказался осторожнее: взял лист, внимательно просмотрел каждую строку и лишь после этого расписался. Я сделал то же самое.

Затем подписались свидетели.

— Записку тоже сейчас, — потребовал Завадский. — После поражения у него может не хватить решимости.

Я посмотрел на него.

— Решимости у меня хватит. Но написать могу и сейчас.

Мне подали чистый лист.

Вот тут стало по-настоящему неуютно.

Предложить собственную жизнь в качестве ставки оказалось проще, чем сочинить несколько последних строк. В записке следовало ясно указать, что я ушёл из жизни добровольно и никто из присутствующих в моей смерти не виноват. Всё остальное было лишним.

Я обмакнул перо в чернила и на несколько мгновений задержал его над бумагой.

Перед глазами почему-то встало Малое Днище. Дом, двор, новая варница. Сабуров, который непременно назвал бы меня законченным болваном. Кузьма с очередной невероятной затеей. Григорий, Ерофеич, Петри… Люди, которых я совсем недавно отказался поставить на кон, зато с лёгкостью поставил себя.

Перо коснулось бумаги.

Я написал, что нахожусь в здравом уме и твёрдой памяти, решение принял без принуждения, претензий ни к кому не имею и в собственной смерти прошу никого не винить.

Получилось коротко и глупо. Впрочем, умных предсмертных записок я прежде не видел.

Я поставил число и подпись, промокнул чернила и передал лист Бергеру.

Тот прочёл написанное. Лицо у него сделалось каменным.

— Довольно?

— Вполне, — ответил Завадский.

Записку положили рядом с обязательством.

Теперь требовалось выбрать колоду. На стол принесли три новых, ещё запечатанных. Вишневский указал на среднюю. Один из свидетелей осмотрел упаковку, показал всем неповреждённую печать и только после этого вскрыл.

Карты пересчитали.

Я следил за ними, но мысли то и дело возвращались к лежавшему рядом терцеролю. Пистолет был заряжен — собственно, я заряжал его собственноручно после стрельбы на приёме. С тех пор возможности пострелять не представлялось.

Хорошо хоть не придётся в случае проигрыша возиться с порохом и пулей перед двумя десятками зрителей. Подобная задержка могла бы изрядно испортить торжественность момента.