Книга Новые детективные истории эпохи Мэйдзи, страница 129 – Анго Сакагути

А его смерть там же, в кургане, от «божественной стрелы», не только заставила мужчину замолчать навсегда, но и запутала поиск взломщиков кладовой, одновременно скрыв личность убийцы. Хирукава Маюми не случайно вызвался сам получить у Ооками Инари древние рукописи – в этом он увидел шанс. Скорее всего, сожжение собственного дома вместе с бумагами планировалось заранее. Раз уж двадцать два сундука оказались в его руках, логичнее всего было сжечь дом, прикрыться историей о проклятии Ооками Инари и, не вызывая подозрений, покинуть родное село, перебравшись в просторный Токио. Такова, по-видимому, суть его затеи. Он был человеком прагматичным, равнодушным к древним рукописям. Без особой причины Хирукава не увлекся бы всякими старыми бумагами храма Ооками Инари. Когда он отправился из деревни Ками в Ооками Инари за рукописями, за один день вместе со слугой совершил путь туда и обратно. Видно, ноги у него были крепкие. Мне самому непросто оказалось за одну ночь проделать ту же дорогу, чтобы похитить «божественную стрелу» и маску Сарута. И все же в это время года я смог справиться с дорогой, задержавшись всего лишь на два часа после рассвета. Для него же, хорошо знавшего местность, выполнить это и вовсе не составляло труда. Хирукава Маюми был поистине хитроумным злодеем, хотя, похоже, на склоне лет под влиянием сына стал совершать глупости. Я же, обнаружив у святилища Ооками Инари дощечку с надписью «Имаи Дзёскэ-мёдзин», прикрепленную обратной стороной рядом с именем божества, сразу почувствовал: убийцей Дзёскэ был Хирукава. Если бы они действительно боялись проклятия Ооками Инари, то ни за что не решились бы дописать рядом с именем божества лишнее имя. К тому же Дзёскэ возвеличили до статуса личного божества-мёдзин и поставили рядом с Ооками Инари. Для такого нужна серьезная причина. Видимо, та, кто это устроила, знала, что Дзёскэ убил божественной стрелой не сам Ооками Инари, а ее собственный муж, и страшилась не столько кары божества, сколько проклятия самого Дзёскэ. Возможно, этого Инари следовало бы называть Дзёскэ-Инари-мёдзин.

Закончив рассказ, Синдзюро обратился к Хананоя:

— Ваши рассуждения великолепны. Следовало бы еще раз развернуть ситуацию и учесть, что, если кто-то кроме священника с лицом тэнгу выйдет на дорогу в маске Сарута, это тоже создаст впечатление вмешательства божества и отвлечет детективов от настоящих преступников. В любом случае подход был по-настоящему оригинальный.

Хананоя сиял от радости и молчал, расплывшись в улыбке. Тораноскэ насупился и тоже не произнес ни слова.

Дом Токинобу, в котором Таэко появилась на свет, вызывал у нее лишь презрение, а к отцу, Дзэнсаку, она испытывала стойкое отвращение. Девушка общалась с ним лишь по необходимости – все-таки отец, – но на деле Таэко было невыносимо даже смотреть на него.

Иногда Таэко задумывалась: почувствовала бы она привязанность к дому, будь мать жива? Но вряд ли все сводилось к ее утрате. Говорили, мать не выдержала жестокости и своеволия отца, впала в нервное расстройство, день ото дня таяла на глазах, пока в конце концов не скончалась от конъюнктивита и бери-бери.

Мачеху Таэко тоже презирала, хотя иногда думала, что, будь родная мать жива, она, возможно, оказалась бы еще глупее и несчастнее своей преемницы.