Книга Развод под прицелом объектива, страница 76 – Ольга Игонина

Костя, у тебя нет хорошего юриста?

И бухгалтера.

Думаю, что у человека, у которого бизнес, трудоустроены люди, есть специалисты любой направленности.

Есть.

Дальше два номера телефона и подпись, что их предупредит о моем звонке. Сегодня же подготовлю документы о расторжении сотрудничества с Нестеровыми, я не помню, что мы какое-то соглашение подпимывали, но пусть лучше будет официальная бумажка, что я ухожу.

Посмотрим, как Нестеровы смогут все сохранить и приумножить.

— Я пойду посплю немного, у меня нет сил смотреть на все ваши постные рожи. Противно, от себя противно, — встаю, мать цыкает, но мне уже все равно. Гришка не сдается, предки от него не отступают. А я здесь лишний, нечего нам сейчас делить.

Наконец-то младший обосрался, значит, фокус с меня снимут.

Гошан, давай, берись за голову, а то при таком течении жизни остаток жизни с родителями придется провести. А это такая себе перспектива.

Устало шаркаю по дому, башка раскалывается. В каждой комнате кто-то спит, интересно, Гришка по доброте душевной всех к нам пускает? Или он денег, как за хостел берет, снова на мне наживается?

Возвращаюсь в кухню, тоска, родительско-детские разговоры еще продолжаются, но так тягомотно, что сил нет.

— Гриш, чтобы к двенадцати часам дня никого из посторонних не было в доме, — через зевоту и зубной скрежет.

Брат кивает, вижу, его тоже утомили родители. Смешная картина, мать отчитывает тридцатилетнего “первоклассника”.

Два часа подремать и на работу.

Падаю на тахту, интересно, откуда она у нас появилась. Как быстро все ушло под откос, а я даже не могу ничего понять.

Закрываю глаза, и уже звенит будильник. Твою мать, как я от него отвык.

Соскребаю себя

Семь утра. Вокруг какие-то дамы ходят, собирают вещи по дому.

Иду в ванную, занято. Охренеть, я для кого это строил, чтобы какие-то проститутки смывали запахи в чужих мужиков.

Заглядываю на кухню, благородное семейство еще восседает. Все уже потеряли интерес к беседе, но нет, разойтись — значит сдаться.

— Георгий, с этим всем нужно что-то делать. Твой брат молчит! Он в беде, мое материнское сердце все чувствует. Если вы сейчас не станете решать вопросы — запомните, я замолчу, и замолчу надолго. Забудь, что у вас есть мать.

— О, мадам Нестерова. — делаю заискивающий голос. — Вам давно пора выпороть своих нерадивых детей. А то они уже сами вжились в роли и пароли красивых женщин. Мам, глаза открой. Твои обиды и молчания — нахрен никому не нужны, смешно и нелепо. По-дурацки это все.

— Ну вот, хоть кто-то матери может глаза открыть, — Гришка закидывает ногу на ногу. Смотрю на брата, он же младше, а выглядит, как хорошо потертый башмак.

— Гоша, давай мирись с Ульянкой. Так и быть, мы ее год-два потерпим, если для пользы дела.

— Нет, свою задницу я больше подставлять не буду. И прошу вас до обеда очистить помещение. Надоели вы со своими проблемами, смотрюсь в отражении окна. Рубашка мятая, несвежая. Морда страшная, потрепанная, во рту кошки ночевали.

Мама кричит в спину, что у нее больше нет старшего сына, что она со мной больше не разговаривает.

Обуваюсь под эти крики.

Беру два кофе по дороге, себе и Олеське.

Медведица уже на работе. Машины стоят на стоянке, не пойму или уже приехали, или еще все здесь. В коридорах свет, несколько голов видны у мониторов. На кухне кто-то разговаривает, пахнет заваренной овсяной кашей.