Книга Венецианский роман, страница 61 – Карло Фруттеро, Франко Лучентини

— Аа… – ответил он, что было нетрудно предсказать.

* * *

Позднее, когда мы уже вернулись в отель и у него было полно времени, чтобы придумать одну из своих историй, он сказал мне, что узнал в лысоватом молодом человеке, изображенном на портрете, некоего Фуггера, с которым он встречался в Венеции раньше, и понял, что картина фальшивая (она не могла быть написана в XVIII веке). Но у него нет ни малейшей идеи, почему этот портрет был добавлен к коллекции.

Что же касается предупреждения раввина Шмельке, сказал он с огорчением, даже раввины могут ошибаться.

Толстая пара из Гамбурга (номер 219) – немцы даже в Венеции следуют своей привычке съедать второй Frühstück^[50] в двенадцать тридцать – возвращается в отель с маслянистыми глазами: наверняка они поглотили много пасты биголи и выпили немало рюмок пино гриджо. Теперь они готовы к сиесте; к тому же она поможет переварить Тициана и Тинторетто, которых они насмотрелись аж до слепоты. Юный Луиджи бежит и вызывает для них лифт в надежде получить чаевые, но ничего не получает; поворачивается с недовольной миной к Оресте Наве и делает жест, указывающий на отвратительную скупость этой парочки: наморщив физиономию, он потирает указательным пальцем большой палец.

Старый портье в ответ разводит руками: делать нечего, надо смириться. Но он знает, что для теперешних молодых смирения не существует: есть либо победители, получающие награды, либо жалкие побежденные. Либо наглый смех выигравшего, либо унылое нытье проигравшего.

И именно на нем, на Оресте Наве, лежит обязанность объяснить, что смирение – это не устаревшее понятие, нужное только попам и слабым женщинам; это бесконечно деликатное искусство держаться посередине между двумя мерзкими крайностями: все или ничего. Смирение – единственная йога для развития ума, единственное карате, помогающее стать взрослым, что означает всегда идти по своему пути, несмотря на удары, которые сыплются на тебя со всех сторон. Только смирение позволяет спокойно посмотреть в лицо смерти (когда настанет момент), а не умирать от страха заранее.

Но это все понятия сложные, запутанные; если бы Оресте Нава попытался их выразить словами, они прозвучали бы неубедительно даже для его собственных ушей – как бормотанье выжившего из ума старикашки.

По большой лестнице спускается француженка из 128-го номера; у нее перекинута через руку тяжелая светлая дубленка, очень грубо обработанная, так что местами видны некрашеная кожа и спутанные комки шерсти. И еще одно животное – с черным мехом (может быть, медведь?) – пошло на огромную накидку, целиком закрывающую ей плечи и бо́льшую часть фасада. Такое манто подошло бы для северной страны, в местном климате и на женщине столь мелкого роста оно выглядит совершенно нелепо. Сейчас она с большим трудом, пока Луиджи держит для нее дверь открытой, приподнимает эти монументальные одежды и начинает вдвигаться в дверной проем. Луиджи бросается ей на помощь, но жалкая карлица отстраняет его с недовольной миной; потом рысцой выбегает из двери. Луиджи осторожно оглядывается и быстро подносит правую руку к бицепсу левой руки и резко приподнимает левую руку – жест, означающий содомский грех.

Но он это заслужил, думает Орест Нава про Луиджи: ему не хватает такта, он вот не понял, что дама из 128-го номера привезла в Венецию свое чудовищное манто наперекор советам мужа или дочери, и теперь, осознав свою ошибку, она скорей умрет, нежели признается в этом им или себе самой. Любое предложение помощи только подчеркнет унизительную нелепость ее положения и будет принято так же, как хромой человек с ранимой душой принимает доброжелательный жест – например, предложение руки – со стороны незнакомого прохожего.