Книга Венецианский роман, страница 59 – Карло Фруттеро, Франко Лучентини

Хотя такой ли уж профан этот мистер Сильвера, если двадцать лет тому назад он уже бывал здесь и разглядывал фрески в монастыре Санто-Стефано? Я смотрела на него, пока он проходил мимо плохих пейзажей, портретов, библейских или мифологических сцен с несчастным видом, вполне соответствовавшим этим «произведениям искусства» – концентрации ничтожества и халтуры. И я с трудом подавляла желание плюнуть на дела, подбежать и снова обнять его, а потом вообще увести отсюда.

Я вешала обратно на гвоздь «Суд Париса» (нечто совершенно неправдоподобное: при виде таких трех женщин Парис должен был бы немедленно удрать со всех ног) и вдруг заметила, что Давид неожиданно остановился перед одной картиной и дальше не идет. Неужели обнаружил что-то необычное?

Я осторожно повернула голову, чтобы не отвлечь его. Он смотрел на небольшой (примерно сорок на тридцать сантиметров) погрудный портрет; с моего места мне было видно только бледное лицо на темном фоне и желтоватое пятно в левом нижнем углу. Я вспомнила, что мы с Кьярой видели этот портрет: на нем изображен молодой, но уже лысоватый мужчина, с грубоватыми чертами лица, в темной накидке; нас удивило, как грубо, по-любительски она была намалевана (ткань выглядела одеревеневшей). Пятно в левом нижнем углу оказалось неизвестным мне родовым гербом: золотое поле, а посредине, если я правильно помню, два скрещивающихся колоска. И больше я не вспомнила ничего, что могло бы привлечь внимание Давида так надолго. А он через какое-то время перешел к следующей картине – помпезное, гротескное «Святое семейство», но потом снова вернулся к «Портрету молодого человека» и снова некоторое время изучал его, прежде чем завершить свой тур.

Когда он повернулся ко мне, я была уже почти рядом с подозрительной картиной.

— Ну что, обнаружил какого-нибудь Тициана?

— Боюсь, что нет. А ты нашла какое-нибудь фламандское полотно?

— Тоже нет. И вся эта коллекция при втором осмотре показалась мне еще более убогой, чем вчера. Не понимаю, как Федерхен собирается заработать на ней, даже за границей.

— Да, странно. А почему же она ее все-таки покупает?

— Только раввин Шмельке может ответить на этот вопрос. А ты нашел что-нибудь особенное?

Наверно, из-за этой моей настойчивости или из-за того, что я не могла отвести глаз от портрета, он понял, что я заметила его длительную непонятную остановку. А иначе, я все еще думаю, он, возможно, так бы мне ничего и не сказал.

— Гм… может быть, тебе стоит еще раз взглянуть на этого юнца, – сказал он.

Я сняла картину с гвоздя и стала разглядывать ее со всех сторон. Холст и подрамник – самые типичные для конца XVIII века, может быть, даже начала XIX, а красочный слой в плохом состоянии. Что же касается персонажа, он плохо выделяется на темном фоне, и в нем нет ничего особенного; разве что грубоватые черты лица, шрам на подбородке и две бородавки на верхней губе. Широкая накидка, которая сидит на нем как-то неловко, может принадлежать любой эпохе. И два колоска на золотом поле не соответствуют ни одному из известных мне гербов.

— Странно, – сказала я.

— Ты тоже так считаешь?

— Нет; странно, хотела я сказать, что ты так долго разглядывал этот портрет. Почему? Он тебе показался… в стиле Тициана? – спросила я с некоторым смущением.