Книга Венецианский роман, страница 60 – Карло Фруттеро, Франко Лучентини

Я вдруг поняла, что, положившись на его нюх профана, я, может быть, поставила перед ним немыслимую задачу, и вот теперь он стоит как потерянный. Пытаясь поправить ситуацию, я сказала:

— Правда, накидка могла бы быть и шестнадцатого века, но…

— Нет, – сказал он тоже смущенно, – дело не в этом. Портрет не кажется мне тициановским или чем-то в этом роде. По-моему, это просто фальшивка. Точнее, портрет написан в наше время.

Я посмотрела на Давида в полном ошеломлении, снова взглянула на картину, а потом случайно подняла глаза на стену, с которой я ее сняла, и в этот момент мне бросился в глаза гвоздь, на котором она висела.

Вернее, не сам гвоздь (он был, как и другие гвозди, старый и ржавый), а то, что вокруг него не было (а у других был) красноватого кружка ржавчины, который старый гвоздь обычно оставляет на старой стене.

«Эта картина подсунута!» – подумала я, покраснев не столько от смущения, сколько от стыда. Ничего себе профан! Неважно, была ли эта вещь подлинной или фальшивкой, важно то, что Давид сразу же подошел к единственной подозрительной картине, не соответствовавшей всей коллекции.

Снова сняв со стены сначала «Святое семейство», а потом и несколько других холстов, я убедилась, что единственный гвоздь без кружка ржавчины вокруг него был гвоздь «Портрета молодого человека»; к тому же теперь я заметила еще, что прямоугольный отпечаток от картины на стене тоже отличается от других. Кто-то не пожалел труда сделать штукатурку под картиной более светлой, но разница бросалась в глаза. Не оставалось никакого сомнения в том, что персонаж с бородавками появился на этом месте недавно.

— Ух ты! Значит, портрет подсунули в коллекцию, – сказала я.

— Подсунули? Это как? – спросил Давид.

Пришлось объяснить ему (ведь он уверял, что ничего в этом деле не понимает), что часто, когда выставляют на продажу какую-нибудь почтенную старинную коллекцию, в нее подсовывают, тайком, конечно, картины другого происхождения. Но кому понадобилось впихнуть в эту кучу ничтожных картин еще одну столь же ничтожную мазню?

Разве что…

И в моем возбужденном мозгу появились образы Федерхен и Пальмарина, которые, сговорившись со стриженым внуком, повесили посреди унылых полотен коллекции Званич подлинного Тициана, чтобы таким образом укрыть его от Артнадзора и получить разрешение на его вывоз, вместе с другими картинами, за границу.

Такое происходит не в первый раз, сказала я, продолжая рассматривать портрет под яркой лампой.

И через минуту снова покраснела: я поскребла ногтем краску в уголке, и вот – неопровержимое доказательство того, что речь не идет о подлинном Тициане; это и в самом деле подлинная «фальшивка, написанная в наше время», как сказал Давид. Хотя трещинки на холсте, имитировавшем работы XVIII века, казались абсолютно настоящими, оставшийся след от моего ногтя ясно показывал, что краска еще не затвердела, она была нанесена на полотно не больше чем пару недель тому назад.

— Но как ты, – пробормотала я, пристыженная, переходя от безграничного восхищения к новым подозрениям (Моссад – это романическая идея, но нет, конечно! Мистер Сильвера – бывший туристический гид, бывший актер бродячего театрика, бывший коммивояжер, торговавший украшениями, – скорее всего, суперэксперт, посланный тайно в Венецию каким-то солидным американским музеем), – каким образом ты смог распознать это?