Онлайн книга «Урок обольщения»
|
— Нет, Тосенька, я не пойду записываться в бригадмил. — А почему-у-у? — А у меня своих дел по ж… то есть хватает. …До Калинина не ближний свет, добрались уже ближе к вечеру. Пельмень сдал спиногрызов с рук на руки, отказался от предложения остаться на ночь и двинулся обратно. Так было ему мутно и неспокойно, что, стоило услышать пронзительный девчачий голос, тотчас вздрагивал и крутил головой. До такой Андрюха степени утомился от этого дерганья, что на Трех вокзалах решил зайти успокоить нервы. Спросил в ларьке пару «Жигулевского», нашлась и таранька, сухая, как доска. Обсасывая тешу, Пельмень смотрел на прохожих и рассуждал о жизни. Вот так, стоит утратить бдительность — и, оказывается, тебя уже куда-то записали, и сам себе ты уже не принадлежишь. Ох уж эта Тоська. Ведь открытым текстом было сказано отвалить и больше никогда не липнуть — так ведь нет. И весь человек умный, правильный, честнейший. Такая, понимаешь, ходячая честь и совесть, такие везде нужны. Только стоит ему, Рубцову, хоть на вот столько проявить обычную человеческую вежливость — и эта изголодавшаяся уже строит планы на всю оставшуюся жизнь. Так ведь любит! Ох как любит. Смотрит, как на красный угол, и в глазах такое, что хочется бежать без оглядки или на коленках каяться — признаваться, что не такой и никогда таким не будет. Много бы он дал, чтобы так на него смотрели другие глаза, не Тоськины карие, как у доброй телушки, а голубые, острые, мечтательно-насмешливые, Лидкины то есть… От неловкости он вслух помянул черта, допил то, что оставалось, пошел к выходу. До электрички еще было около двадцати минут, Пельмень и отошел ото всех подальше, к концу платформы. И вдруг увидел, как среди сумеречных уже деревьев, туда, где кончались фонари, где что-то вроде сквера, где деревья были зашиты досками, а вместо дорожек — сплошная грязь, в общем, скользит по темени… ну да, ошибки не могло быть. Тот самый светлый плащ, и светлое платье, та самая Лидка, а рядом с ней, как-то криво, неуверенно чесал какой-то тип. Она шла, как всегда, кошечкой невесомой, а тот перся медведем и почему-то было ясно: пьян он в стельку. Андрюха аж захлебнулся желчью, мысли запрыгали жгучими мячами: «Вот оно как… вот оно что. Так, значит… Теперь этим вот промышляет… Да уж, неплохо!» Он вдруг понял, что сейчас разрыдается, как баба. И самому стало смешно: что ж это он, нюни распустил из-за вот этой? Шкуры привокзальной? «Ха!» — со злостью мазнув рукавом по глазам, Пельмень развернулся, плечи расправил и пошел прочь. Тут как раз прибыла электричка, он влез в нее, наплевав на женщин, детей и стариков, занял место у окна — совершенно случайно то, которое выходило на этот чертов сквер… Что там? С кем она? Пельмень скрестил намертво руки на груди, как бы пытаясь самого себя удержать, приказал глазам закрыться. Они, сволочи такие, не хотели, так и норовили открыться… И удивительное дело! Она появилась. Плыла по проходу, чуть раскрасневшаяся от спешки, свежая, только чуть сильнее стал аромат духов. Она его не заметила, прошла и села у другого входа. И, как ни жмурился Пельмень, как ни отворачивался, строптивые глаза желали ее видеть — и все тут. Само собой, на их общей платформе они столкнулись, поскольку дорога в жилые кварталы одна, то и пошли в одну сторону. Она даже замедлила шаг, позволяя себя нагнать, Андрюха и нагнал с независимым видом — вот еще, станет он тащиться нарочно. Лида, глянув через плечо, спросила ласково: |