Книга Смертельная глубина, страница 112 – Уилл Дин

Дрожь.

Я клянусь, что вижу перед глазами бледное облачко, когда выдыхаю.

— Может, разъяренные родственники, – предполагает Андре. – Пришли напасть на суперинтенданта за то, что не уберег их племянника.

Может, они правы. Это могут быть разгневанные родители, братья или партнеры, которых до подобных действий довела потеря, ужасная судьба их любимых, и они пришли отомстить. Может, у Лео был близнец? Брат? Я снова потираю ладони и натягиваю рукава на запястья. Но что именно им сказали? Кого они считают ответственным за случившееся? Возможно, они хотели напасть на пункт управления или на владельца СОВР.

А может быть, они приехали сюда, чтобы сделать что-нибудь с нашей барокамерой.

Они могли прийти за одним из нас.

— Спектакль окончен, ребята, – говорит Халвор через интерком. – Приношу свои извинения. Прием.

Андре поднимает взгляд:

— Протестующие? Кто-то пытался добраться до нас?

— Ответ отрицательный, – говорит Халвор. – Два репортера пробились через кордон и запрыгнули на палубу, серьезно рискуя здоровьем, а потом пробежали полкорабля в поисках вас двоих в барокамере. Их уже задержали и разбираются с ними.

— Разбираются? – уточняю я.

— Их арестовали или предъявили обвинения. Вынесли предупреждение, – говорит Халвор. – Старший детектив-инспектор Макдуфф объяснит тонкости. Они помешали полиции, и их увезли в патрульной машине. Простите за беспокойство. Мы работаем вместе с полицией над тем, чтобы больше никто не забрался на борт незамеченным.

У меня так много вопросов. Что такого знают репортеры, о чем неизвестно нам? Частенько они именно те, кто копает глубже всего. Журналисты-расследователи. Они могут знать или подозревать, что виноват один из нас.

Два часа и двадцать минут.

Андре ставит на стол магнитные шахматы.

— Нет, – твердо говорю я, удивляя саму себя.

— Значит, поиграю сам с собой. Ты знаешь, что нас обяжут, да?

— Что?

— Пройти психотерапию. – Он выплевывает эти слова. – Никто не скажет, что это обязательно, но я очень сомневаюсь, что нас допустят к работе без завершения длиннющего курса терапии на суше у мозгоправа с кучей дипломов.

— Ты после этого вернешься на насыщение?

Он передергивается, сидя на скамье, и начинает постоянно моргать:

— Мне надо ипотеку выплатить, дружок. Куча обязательных платежей.

Он крепко зажмуривается, как будто борется с болью.

— Ты в норме?

Андре кивает, но его продолжает передергивать.

Я для себя посчитала психотерапию очень сложной. А потом однажды совершенно случайно дошла до местной церкви. Я вообще не религиозна или, если быть точной, не была такой раньше. И это даже оказалась не та церковь, у которой упокоились мои любимые и которых я, когда нахожусь на суше, навещаю каждую неделю. Это было крошечное здание у паба. Я дошла туда в жуткий шторм, с волосами, прилипшими к лицу, и надеялась, что смогу тихонько посидеть в уголке, пока маленькая паства поет традиционные гимны, а викарий читает усыпляющую проповедь. Я открыла старинные деревянные двери и обнаружила сидящий в нефе кружок из восьми людей, среди которых находился и викарий. Они говорили о потере, скорби, бессоннице, смерти любимого пса. О боли во всех возможных формах. Совсем не моя тема, но викарий, мужчина лет за семьдесят, улыбнулся. Он не поприветствовал меня вслух, но я поняла по его поведению, по его молчаливо выраженному принятию, что, если я хочу остаться, мне тут будут рады. Я подошла к людям. Если бы мне стали задавать вопросы, я бы, наверное, развернулась. Но меня никто не тронул.