Книга Смертельная глубина, страница 106 – Уилл Дин

Я открываю шлюз. Шесть свежих журналов. «Нэшнл Джиографик», «Эф Эйч ЭМ», «Прайвет Ай», «Топ Гир», «Мэнс Хэлс» и номер «Космополитена». Я почти улыбаюсь, представляя, как один из ассистентов бежит по крутому трапу к ближайшим газетным киоскам, а потом стоит, разинув рот, у прилавка, соображая, что бы я хотела почитать.

Однако новостей по-прежнему нет. Ни одного реального сообщения из внешнего мира. Что там говорят о нас?

Медик просит еще раз проверить показатели Андре. Она задает ему вопросы через интерком.

Джамбо больше нет.

Я подозрительно наблюдаю за Андре, а потом ругаю себя.

В моих мыслях ноль логики.

Некоторые, если уж на то пошло, вообще не мои.

Мы не понимаем, что творится с нашими циркадными ритмами. Иногда, когда погружаешься в темную воду, вокруг ил или мелкий песок, как в Мексиканском заливе, ты теряешь способность определять, в какой стороне верх. Зависнув, не имея никаких ориентиров, ты можешь обнаружить, что медленно вращаешься в морской воде, не зная, смотришь ты на поверхность или на дно. Как неудачный выход в открытый космос. Пуповина в таких обстоятельствах – единственный ориентир; ты держишься за нее и по ней добираешься до безопасного места – колокола.

Моя личная связь с внешним миром очень запутана. Халвор успокаивает меня, как и дневной с ночным суперинтенданты, как и операторы системы жизнеобеспечения, но моя виртуальная пуповина, моя связь с реальностью больше похожа на нитку, чем на прочный трос. Одна-единственная ниточка, тонкая, как паутинка.

Когда я посещаю встречи церковной группы в Хэрроугейте, то почти всегда слышу одно и то же. Мы задаем друг другу похожие вопросы и даем смутно схожие ответы. Горе сложно и просто одновременно. Но один вопрос, который задают мне, а другим нет, звучит так: «Ты продолжаешь работать водолазом на насыщении, потому что тебе все равно, выживешь ты или умрешь?»

Я была в шоке от этого вопроса, когда его задали впервые. Это сделала женщина на пять лет старше меня, которая потеряла сына, покончившего с собой. Она спросила с добротой и искренним интересом, но я смогла ответить ей только через неделю. По правде говоря, я сама не знала, что сказать. Я отправилась на пробежку и выгуляла собаку Джилли, потому что это всегда помогает мне найти ответы и обрести уверенность. А потом вернулась в церковь и сказала, что продолжаю работать, потому что хочу жить, а не умереть, но мне нужна возможность куда-то сбежать. Я чувствую себя живой, когда погружаюсь. Как будто я вношу свою лепту в какой-то большой проект, более важный, чем я сама. Я могу помочь ребятам, и вместе мы сделаем что-то значимое. Я пыталась объяснить, что, несмотря на то что мой страх смерти уменьшился и огромная часть меня желает воссоединиться с мужем и детьми, пусть даже и в одной могиле в старости, я правда хочу жить. Я лелею воспоминания. Не даю своим близким умереть, когда говорю о них, пишу им письма, слушаю голосовые сообщения Стива, делаю пожертвования от их имен. Моя жажда жизни стала меньше, во многом ее заменили боль и пустота, но оставшиеся мне годы – это привилегия, и я не отношусь к ним как к должному.

Я не потрачу зря шанс, который не достался другим.

Я наблюдаю за Андре, но думаю о музыкантах. Представьте себе группу – пусть там будет шесть человек, – которая едет в турне на целый месяц без выходных и перерывов. И у них нет рейсового автобуса нормального размера, только фургон. Три пары коек друг над другом и складной столик. А теперь вообразите, что все их концерты внезапно отменили, но выйти из фургона нельзя. Если кто-то откроет дверь, все погибнут. Представьте себе близость, раздражение, запахи, товарищество, конфликты. А теперь добавьте наш гелий и влажность. И это только начало. Фургон трясет от бурь и сильного ветра. А потом музыканты внутри начинают погибать один за другим.