Книга Тонкий лед на глубине, страница 82 – Алексей Градов

Фитиль керосинки мигнул в последний раз, выплюнул в стылый воздух тонкую черную струйку копоти и погас.

Абсолютная, беспросветная тьма поглотила крошечный тепловой пункт. Теперь людей связывало только обостренное звуковое восприятие: тяжелое, свистящее дыхание механика, непрерывный сухой стук зубов гидролога и бесконечные, оглушительные выстрелы промерзающего гранитного монолита.

Шелест не закрывал глаз. В этой ледяной темноте он продолжал намертво удерживать левую ладонь на груди, охраняя изъятые документы и вещественные доказательства. Позади осталась бесконечная ночь, вместившая в себя расчетливое убийство, документальный подлог, отчаянную схватку на обледенелой тридцатиметровой высоте башни и катастрофическую потерю систем жизнеобеспечения. Преступная схема была вскрыта, истинные мотивы установлены, а процессуальные роли распределены. Оставалось лишь одно, самое примитивное испытание — физически дожить до момента эвакуации.

Наручные часы тихо, ритмично тикали под заледеневшим брезентовым манжетом плаща.

06:30.

06:45.

Шелест медленно, преодолевая жесткое сопротивление задеревеневших от холода шейных позвонков, повернул голову влево. Там, сквозь глубокий арочный проем коридора первого этажа, просматривался оконный откос с узким корабельным иллюминатором, выходящим на юго-восток, в сторону открытой Ладоги.

Толстое викторианское стекло иллюминатора было наглухо затянуто изнутри плотным, белым слоем кристаллического льда, визуально похожим на крупную рыбью чешую.

Но сквозь эту непроницаемую ледяную броню, сквозь мертвую, черную ладожскую ночь, неразличимо медленно, по микроскопическим долям тона начало пробиваться изменение цветового спектра.

Абсолютный мрак за стеклом начал истончаться. Он терял свою смоляную, удушающую плотность, постепенно приобретая тусклый, холодный графитовый оттенок. С каждой уходящей минутой этот цвет неумолимо светлел, наливаясь тяжелым, свинцовым, неотвратимым светом штормового утра.

Рассвет над Ладожским озером вступал в свои законные права, неся с собой низкий гул двигателей спасательного судна на воздушной подушке, лязг стальных швартовов и окончательный, неотвратимый финал этой долгой ночи.

Стрелки командирских часов на запястье Шелеста, едва различимые в ледяном полумраке, остановились на отметке 06:15.

Кают-компания, лишенная последних остатков искусственного тепла, превратилась в промерзший гранитный склеп. Тьма отступала неохотно, словно цепляясь за углы помещения, и на ее место вползал пепельно-серый, безжизненный рассвет, процеженный сквозь наглухо заледеневшие стекла иллюминаторов. В этом свете выдыхаемый людьми пар казался густым, осязаемым туманом, медленно оседающим на стенах в виде колючего, искрящегося инея.

Артема Седых трясло.

Это была не просто дрожь от холода. Терминальная стадия гипотермии разрывала мышечный каркас гидролога крупными, неконтролируемыми спазмами. Его тело, лишенное плотной верхней одежды, судорожно билось спиной о ледяной чугун отопительной трубы, к которой Шелест приковал его запястья. Мелкая, непрерывная дробь зубов разносилась по кают-компании сухим костяным треском. Кожа Седых приобрела землисто-синюшный оттенок, носогубный треугольник провалился, а разбитые губы превратились в две тонкие фиолетовые линии, покрытые коркой замерзшей сукровицы.