Книга Тонкий лед на глубине, страница 84 – Алексей Градов

В кают-компании повисла тяжелая тишина, нарушаемая только монотонным гулом ветра за окном и редким, болезненным кашлем Ильи Барышева из соседнего темного угла.

Шелест смотрел на Седых долгим, немигающим взглядом. В этом взгляде не было ни ненависти, ни презрения — только холодное, хирургическое сканирование человека, добровольно расчеловечившего себя ради куска пластика в унитазном бачке.

— Право интеллекта, — эхом повторил Шелест, и его низкий, ровный голос прозвучал как удар судейского молотка. — Дешевая, инфантильная гордыня, упакованная в философию выживания. Ты не Ницшеанский сверхчеловек, Седых. Ты мелкий, трусливый коррупционер, который сломался при первом же давлении.

Шелест чуть подался вперед, не выпуская из-под брезента обожженную руку.

— Твоя «справедливость» пахнет мертвой нерпой, которую выбросило на восточные камни с разложившейся от хлорорганики печенью. Она пахнет фенолом, который идет в водозаборы прибрежных поселков. Ты продал не озеро. Ты продал себя за полмиллиона в месяц, убедив свой воспаленный мозг, что ты робин гуд от экологии. А когда старый, спивающийся Гордеев прижал тебя к стенке элементарным шантажом, твой хваленый интеллект выдал самое примитивное, тупое решение из возможных.

Седых дернулся, его лицо исказила гримаса ненависти, но Шелест не дал ему вставить ни слова. Каждая фраза следователя вбивалась в замерзающий воздух гвоздем:

— Убийство из страха за свои пачки с деньгами. Ты подкрался к старику сзади с куском латуни. Ты вколол калий в вену бессознательному человеку. Ты оставил следы повсюду, потому что руки у тебя дрожали от паники. А когда понял, что кольцо сжимается, ты был готов сжечь в подвале живых людей — Барышева, Васину, которую ты якобы спасал от нищеты. Ты прятался за спину девчонки, заставляя ее жечь документы, пока сам убегал, как крыса, бросив ее на растерзание следствию. Вот она, твоя философия выживания. Чистая, дистиллированная трусость.

Гидролог задохнулся. Слова Шелеста пробили его ментальную броню, ударив в самое уязвимое место — в тщательно выстроенную иллюзию собственной исключительности. Лицо Седых перекосило, нижняя губа выпятилась, как у обиженного ребенка.

— Заткнись… — прошипел он, брызгая слюной, которая тут же замерзала на вороте. — Ты не имеешь права читать мне мораль. Не имеешь!

Седых поднял голову, и в его воспаленных глазах мелькнула злая, отчаянная мстительность. Он нащупал последнюю козырную карту в своей колоде — грязную, вытащенную из чужого белья, но способную, как ему казалось, пробить ледяную невозмутимость следователя.

— Думаешь, никто ничего не знает? — гидролог оскалился, обнажив окровавленные зубы. — Думаешь, Гордеев не пробивал тебя по своим каналам в управлении, когда тебя сослали на этот остров сидеть у рации? Все всё знают, Марк Шелест! Майор юстиции, звезда следственного комитета, гордость питерского управления!

Седых сглотнул, собирая остатки голоса, и выстрелил:

— Ты ведь не сам ушел на пенсию. Тебя вышвырнули, как паршивого пса! Из-за твоей ошибки умер свидетель в деле о заказных убийствах. Ты недоглядел. Ты был слишком самоуверен, слишком правилен, и подставил человека под пули! Тебя лишили должности, и ты сбежал сюда, прятаться от своих кошмаров на куске гранита посреди Ладоги! Ты такой же лузер, как и мы все! Ты списанный материал, Шелест! Ты пытаешься отмыться от чужой крови моей кровью!