Книга Тонкий лед на глубине, страница 80 – Алексей Градов

— Барышев, Васина. Сюда, — голос Шелеста прорезал морозную тишину кают-компании сухим, безапелляционным металлом. — Формируем тепловой периметр в углу. Максимальная плотность укрытия.

Механик тяжело поднялся с лавки, с глухим хрипом опираясь на свой массивный рожковый ключ. Барышев шаркал непослушными ногами; его промокшая в летней солярке и углекислотной пене телогрейка превратилась в жесткий ледяной панцирь, совершенно не гнущийся на локтевых сгибах и коленях. Дизелист подошел к указанному углу и молча, тяжело рухнул на брошенный Шелестом матрас, инстинктивно подтянув колени к самому подбородку и спрятав обмороженные кисти в рукава.

Елена Васина двигалась как сомнамбула, полностью отключенная от реальности. Девушка медленно сползла со своего места за длинным столом, едва переставляя обледенелые войлочные тапочки по каменному полу. Ее синий шерстяной свитер покрылся густым белым налетом изморози; худые плечи содрогались в непрерывном, судорожном спазме, от которого мелко стучали зубы. Шелест перехватил ее за плечо, жестко направляя движение, усадил рядом с механиком и набросил ей на спину тяжелый, неподъемный овчинный тулуп. Высокий воротник, пахнущий псиной и дегтем, полностью скрыл ее опущенную голову.

Шелест опустился на пол последним, замкнув своими широкими плечами тесный полукруг.

В самом центре этой импровизированной баррикады из сырых матрасов, шинельного сукна и овчины стояла жестяная банка кустарной керосинки. Фитиль из скрученного хлопчатобумажного жгута догорал, с натужным шипением вытягивая из жестяного дна последние капли горючего. Язычок пламени был крошечным, не больше человеческого ногтя. Он бился и судорожно трепетал от малейших, микроскопических сквозняков, гуляющих по полу, бросая на изможденные лица людей тусклые, глубокие багровые отсветы. Физического тепла этот огонек не давал абсолютно, но он служил важнейшим психологическим якорем — последней живой точкой света в замерзающей, черной преисподней островного форта.

Они сбились в тесный, инстинктивный круг выживания. Четыре человека, запертые в гранитном колодце посреди ревущего ладожского шторма.

Справа от Шелеста тяжело, со свистящим хрипом в простуженных бронхах дышал Барышев. Механик засунул огромные, почерневшие от мазута и сажи кулаки глубоко под мышки, пытаясь сохранить остатки кровообращения в окоченевших пальцах. Слева, почти полностью скрытая под сводом тулупа, мелко и непрерывно тряслась Васина, не издавая ни единого звука.

А напротив них, прижатый спиной к стремительно остывающему чугуну отопительной трубы, сидел Седых.

Гидролог больше не произносил пламенных речей о судах, экспертизах и дежурных адвокатах. Беспощадная физиология взяла абсолютный верх над истерикой и амбициями. Окровавленное лицо Седых заострилось, обтянулось бледной, полупрозрачной пергаментной кожей. Без разбитых титановых очков его ввалившиеся глаза казались двумя черными, бездонными провалами. Разорванная на левом плече высокотехнологичная синяя термокофта больше не держала тепловое поле; Седых дрожал с такой амплитудой, что звук его выбивающих дробь зубов перекрывал глухое завывание ветра за метровыми стенами.

Шелест молча поднял левой, здоровой рукой свободный край тяжелого солдатского одеяла и набросил его прямо на острые колени и худые плечи гидролога. Седых не дернулся, не попытался сбросить подачку врага — он только инстинктивно, по-животному вжал тонкую шею в шерстяной воротник, жадно впитывая подаренную тканью теплоизоляцию.