Книга Поцелуй Снегурушки, страница 131 – Мария Тиамат

С Иваном Аксинья вела себя на людях непроницаемо, даже как-то отстраненно, то ли тоже соблюдая некий свадебный ритуал, то ли стесняясь выдать слишком нежные чувства, которые им вдвоем уже довелось испытать. Иван не возражал, зная, что, когда солнце окончательно расплавится, точно масло, за линией горизонта и лес, озерцо и деревню окутает золотистая дымка, пахнущая костром и свежескошенными травами, Аксинья навестит его под ивой у ручья. И вот там-то, под пологом невесомых ветвей, переплетающихся с сумеречными тенями, поведает все, что за день передумала. И вновь заплещется в серебристых очах прежняя печальная усталость, и вновь их обоих свяжет нерушимой нитью то страшное, что пережили вместе и были вынуждены похоронить в своих сердцах. И будет и больно и грустно, и все-таки онемевшая от горя душа Ивана начнет понемногу исцеляться.

Однако стоило миновать пышной осени и посыпаться влажному, промозглому снегу, от которого в миг развезло дороги, Аксинья пришла да объявила:

— Вот что, Иван. Я до весны сюда больше не приду, и ты меня не тереби, – сухо, даже жестко это было сказано, как в грудь толкнула.

— Это почему так? – поразился тот.

Аксинья нахмурилась.

— А думаешь, легко девке всю зиму лен вычесывать да потом ткать? А у меня всего одна зима, чтобы холстов да полотен на одежду заготовить. Так что не трожь меня – не пойду. – И ушла, тряхнув косой.

И все-таки виделись они урывками: зимой, когда самая грязная работа оставалась позади, девицы собирались вместе в чьей-нибудь избе вить воздушную кудель в тонкую нить. Тут же подтягивались парни – кто с балалайкой, кто с губной гармонью, – и начинались частушки, да озорство, да дружные песни. Кто-нибудь сооружал горюн^[45], занавесив одеялом закуток за печью, и любая девица могла пригласить пошептаться приглянувшегося ей кавалера. Выйдя из горюна первой, она звала к нему, кого он сам выберет, и так и продолжалась череда шутливых свиданий – просто и ненавязчиво. За весельем и работа пролетала незаметно.

Иван, вечерами разукрашивая резьбой сундуки и утварь односельчанам, тоже иногда заглядывал, чтобы потешиться.

— Где тут моя краса? – громко говорил он, зашагивая в светлицу и скидывая тулуп.

— Ой, твоя ли? – смеялись девки, не давая ему пробиться к Аксинье. – Ты нам на свадьбе еще по подарочку подарить должен будешь, чтобы невесту-то у нас отвоевать. А то гляди, не отдадим!

— Будут вам подарочки, пустите!

— Ой, не серчай, Иван, не торопись. Прежде плату надо внести: спой нам али сыграй. Уважишь – может, и расступимся.

Одна из девиц, Анисья, уж больно дерзко потянула Ивана за рукав, насильно увлекая к горюну, так что даже пришлось возмутиться:

— Отстань, дуреха! Не дело сговоренного тащить, с другими секретничай!

А Синья сидела на лавочке и знай пряла: быстро-быстро, как трава шелестит-колышется, пальцы ни на миг не остановятся. Только глаза тихие, радостные, издали ласкают. И ведь не встанет, не подойдет! Знай работает. Иван дивился, какой все-таки крутой может быть нрав у Аксиньи, хоть с виду робкая, как пичужка. Ан посмотри-ка!

Только когда уходил он, украдкой вздыхала Аксинья. А все ж времени миловаться совсем не было: безделушка ли, для одного холста восемнадцать веретен добрых намотать, да потом в овсяной соломе замочить и на морозе прокалить, чтобы стала пряжа нежной да чернота ушла. А затем снова мотать, но уже на воробах^[46], по длине будущего полотна, и поспешать никак нельзя: в одном месте спутаешь – вся работа насмарку, распускать придется. Пока обо всем хлопочешь, уж и березень-месяц подступает, в ледяное окошко янтарными проблесками стучится. Детям радость, гулять самая услада, а невесте хоть плачь: еще сколько наткать да сшить надобно!