Книга Поцелуй Снегурушки, страница 134 – Мария Тиамат

Однако сразу за стол сесть не удается: посрамленные девицы, не сумевшие уберечь невесту, начинают насмешничать над женихом, пока тот не одарит и их гостинцами: мелкими монетками да лентами с бусами. Только после этого все наконец рассаживаются и начинается настоящее веселье, а муж с женой, смеясь, пытаются есть из одной посуды свободными руками. Дородно смотрится Аксинья в старинном сарафане, пригляден и Иван в расшитой огненными да солнечными узорами рубахе. И хоть скромна свадьба и бедна молодая семья, а деревня смотрит не налюбуется, и у каждого хорошо на душе.

…Когда на зеленовато-голубом небосводе замерцала россыпь звезд, Иван и Аксинья вместе переступили порог. Стихли за крепкой дверью голоса охмелевших гостей, навалилась звенящая, волнительная тишина. Упал на старые половики Агафьи расплетшийся поясок.

— Ваня! – Аксинья бросилась Ивану на грудь, прижалась, точно век этого ждала. И тут же вскинулась, исступленно обняла его голову, зашептала: – Ванечка, любимый мой! Век любить тебя буду, Ваня!

Точно вся боль и вся истома, которые она хранила до сих пор в себе с той ночи, прорвались наружу. Иван прижался к ее пылающим губам, оттянул мягкие, пахнущие терпким дубом волосы, к которым так мечтал прикоснуться, когда они карабкались вместе по жуткому лабиринту корней. Затем подхватил вскрикнувшую от неожиданности Аксинью на руки.

— Ладно, женка, довольно ты мне от ворот поворот давала, теперь придется за все отвечать, – весело объявил он, подмигнув, и Аксинья, рассмеявшись, вновь потянулась к нему…

Обрезав очередную охапку луковиц, Аксинья отрешенно привалилась к бревенчатой стене сарая, слушая протяжный, задумчивый крик журавлей. Мир, окунувшийся в румяна закатного солнца, был малиновым, как раскаленный печной жар, рождающий хлеб. И так же пылало тело Аксиньи, разжигая внутри сияние новой жизни. Припомнилось, как когда-то мать прибила ее за то, что так же прикрыла глаза от усталости, но теперь все это наконец-то казалось далеким, зыбким, а первый ребенок и муж, хозяйство, требующее ухода, – вот они, зудящие явью и настоящие. «Все мнилось, что конец настает, а это лишь оказалось началом чего-то нового», – пробормотала себе под нос Аксинья.

Как картина перед взором воскресает: лилово-ржаные сумерки, искристая изморозь на окнах, подобно тонким росчеркам от когтей Снегурушки, и ветер, завывающий в трубе печи, – ворчливая, монотонная песнь. Аксинья поднимается, чтобы собрать посуду после трапезы, но задерживается около Ивана и, взяв его ладонь, прикладывает с многозначительной улыбкой к своему животу, наблюдая, как изумленно поднимаются брови.

— Что, уже?

— Ага, к листопаду рожу, – довольная собой, Аксинья подбоченилась, будто желая сказать: «Вот видишь, за мной дело не станет».

А сейчас… сейчас было тревожно и тягостно, ненастье какое-то на душе. И закат этот, парчовый и тоскливый, будто прощался, шептал о чем-то.

— Отрадно, – Иван, откуда ни возьмись, пахнущий потом и сосновой стружкой, вдруг притулился рядом, обнял за плечо, любуясь на облака. – Притомилась, краса моя? Уж раздалась ты порядочно.

Аксинья тоскливо вздохнула.

— Вот думаю, а вдруг помру я скоро?

— Как это помрешь? – опешил, отпрянув, супруг.

Аксинья обернулась, серьезно посмотрела на него – ни смешинки в глазах.