Книга Поцелуй Снегурушки, страница 128 – Мария Тиамат

Ей хочется забыть, понял Иван. И пусть сама Аксинья никогда не избавится от сожалений, как и Ивана всегда будет жечь обещание, данное Марьянке, она хочет, чтобы другие поддержали эту грезу. Медленно отстранив Аксинью за запястье, Иван наклонился, вновь прильнув к ее губам, но на этот раз гораздо более жадно, настойчиво. Ладонь оплела девичью талию, привлекая плотнее.

Много позже ему казалось, что его рассудок помутила какая-то животная страсть, но посреди звездной выси, ледяной пустоши и царства мертвых теней ничего не имело значения, кроме огня, который еще горел в их с Аксиньей сердцах и давал им силы. Отринутые, подавленные, невысказанные – эти чувства теперь хлынули наружу, погребая под собой их крошечный, сузившийся до печной лежанки мир.

Аксинья ничего не говорила, только дрожала от волнения, когда Иван касался ее. Касался, как еще никого на свете. Она сама стянула сарафан и легла, готовая ко всему. И даже та боль, которую испытала в первые мгновения, была торжественной, исконно человеческой и словно разрушила звенья неволившего ее прежде проклятья.

А после Иван не запомнил ничего: ни как затемно собрались, ни как покидали деревню – возможно, он даже и не оглядывался, стремясь унести в памяти лишь светлый образ, – только вновь пробирающий до костей холод и заливающий глаза пот.

За пять дней пути они с Аксиньей съели всю еду, которую смогли взять, а ближайшее селенье все не появлялось. Не привыкшая к лютому северу Аксинья ослабла первой, и тогда, взвалив ее себе на плечо, Иван остервенело потащил свою единственную ношу. Вперед и вперед. Бездумно, сосредоточившись лишь на том, чтобы переставлять ноги по вихляющей туда-сюда колее, пока… пока…

Моргнув, Иван увидел над собой чистый потолок незнакомой избы. Застонал, чувствуя пронзившую все тело боль и взмокшее под одеялом от лихорадки тело.

— Очнулся, ишь? На-ка, попей.

Крепкая мозолистая рука поднесла к губам отвар. Пряный аромат ударил в ноздри, обостряя сознание.

— А Аксинья?! – Иван дернулся, но его, беспомощного, отбросили обратно на подушку.

— Да туты она, туты, у Калачовых, тоже отходит. Обморозились вы сильно.

С трудом повернувшись, Иван увидел знакомое лицо с крупным носом, пышную кудрявую бороду, веселые голубые глаза. Разлепил запекшиеся губы.

— Дядька Евсей…

— Он самый, – довольно кивнул тот. – Ты, что ли, будешь сын Бориса Горностая? Откуда вы такие загнанные? Девчушке точно память отшибло, только как кличут ее ответила.

Иван отвел глаза. Путешествие в чертогах духов и битва с демоном казались далеким кошмаром, в который не хотелось возвращаться. Да и как рассказать? Доказывать потом, что рассудок его не помутился и он говорит правду, было бы еще мучительнее.

— Я тоже мало что помню, – тихо произнес Иван. – Знаю только, что спаслись чудом. Нет больше нашей деревни, дядька Евсей.

— Ну-ну, лежи пока, а там разберемся, – мужик озабоченно покачал головой, считая, что гость еще не до конца пришел в себя.

С две седмицы Иван выздоравливал, прежде чем сумел самостоятельно выбраться на улицу. А там было так хорошо, точно праздник. Наливное, напитывающееся силой солнце било в глаза, отражаясь от наледи, морозный, чуть влажный воздух вовсе не жег, а ласкал щеки. Звенел во дворах детский смех, и большухи бегали за маслом к тем, у кого уже народились телята, а мужики расчищали от снега дворы… Все было таким привычным – а все-таки чужим.