Книга Поцелуй Снегурушки, страница 111 – Мария Тиамат

Семья… Слово резануло неожиданно. Она будто бы и была, и отсутствовала у Аксиньи, сродни прогнившему остову дерева, от которого исходит запах трухи. Разве что малыши любили ее… но и они, когда подрастут, отвергнут сестру-ведунью. Сказок не бывает! Прогнал ведь Аксинью гусляр, хоть и обещался помочь. Из глаз провидицы закапали слезы. Слова мертвеца жгли с прежней силой, и от них становилось особенно горько, особенно стыло на душе.

Нет, больше она не доверится ничьей ласке. Для такой, как она, у глупых людей не найдется ни сочувствия, ни поддержки. Ну и пускай! Они тоже больше ничего от нее не дождутся, достаточно уж потешились ее силой. Пусть Евдокия лопочет там что-то за дверью, Аксинье все равно. Ожесточенность, порожденная тоской, сгущалась в сердце, и ведунья беспомощно пыталась найти в ней опору.

И все же мысль об одиноких скитаниях внушала страх. Не выдержав, Аксинья вскочила и впервые за долгое время раскинула жребий для самой себя. Прежде, когда способности к ворожбе только появились, она часто пыталась узнать свое будущее, но, сколько бы ни гадала на суженого, камни лишь показывали бесконечную тьму, словно разводя руками. Что это означает, Аксинья взять в толк не могла: то ли прозревать собственную судьбу провидцам не полагалось, то ли что-то преграждало ей путь… Однако и теперь картина нисколько не изменилась. Сумерки сгущались и наяву, серебристые и легкие, как это положено зрелой весной.

Тихий стук в дверь не нарушил их спокойствия, растворившись в тишине.

— Аксинья, почему не спускаешься есть? Евдокия уж два раза звала.

Аксинья встрепенулась: глухой голос матери всегда находил путь к ее сердцу и сейчас, точно путеводная нить, вдруг указал то самое, важное, без чего она не сможет уйти из дома.

— Маменька, отчего ты меня никогда не любила?

Она сама удивилась, как ей хватило смелости озвучить этот с детства мучивший ее вопрос. За дверью завозились, и Марфа зашла со свечой в комнату. Найдя среди теней настороженную дочь, она поставила подсвечник на один из сундуков и присела на край кровати. Вздохнула, устремляя взгляд в сторону.

— Видишь ли, женщина свою судьбу не выбирает, – медленно заговорила она. – Выдали-то меня девкой за постылого человека, от которого с души воротило. Но времена те были лихие, дикие… Четыре седмицы успела провести я с ним под одной крышей, а после зарезали супруга моего разбойники. А у Емельяна тоже жинка тогда померла: гадюка ее в лесу укусила. Вот мы, вдовец и вдова, и сошлись, и вскоре ты появилась. Но новую жизнь в чреве почувствовала я еще до того, как с Емельяном на одну лавку легла. – Марфа сжала пальцы, пересиливая себя, и продолжила: – Когда я впервые взяла тебя на руки и приложила к груди, то ничего не почувствовала. Не знаю почему. Ко всем остальным детям я испытывала желание любить и защищать, но к тебе – нет. Поэтому ребенком мне было трудно тебя выноси́ть. – Беседа будто бы была досадна матери, и она выталкивала царапающие горло слова-камни, стремясь поскорее от них избавиться. – Потом, когда у тебя проявился дар, я поняла, что была неправа. Что любой ребенок, даже ненужный мне самой, может оказаться полезным селу. И поэтому с тех пор я изменилась и старалась относиться к тебе хорошо. Видать, такова твоя плата за удивительный дар предков: не иметь никогда чужой любви, но при этом служить другим. Что поделаешь, говорящие с духами часто бывают одиноки.