Книга Корица, вино и немного желания, страница 99 – Элис Рид

— Приедете на премьеру.

— Если фильм закончат.

Элиза сложила дорожную аптечку и с силой застегнула ремешок.

— Вот за это я люблю семейную поддержку.

— Кота я не беру.

Он закрыл глаза, отрицая юрисдикцию.

Том пришёл после того, как я попросила помочь с чемоданом. Не раньше. Поднял его, оценил вес и сказал:

— Там ещё одна сестра?

— Только запас бинтов Элизы.

На станции мы договорились писать дважды в неделю и звонить, когда позволит график. Не обещали, что не поссоримся, не устанем и не начнём ревновать к людям с удобным расписанием.

Станция Вейлмора состояла из одной платформы, зала ожидания и навеса, под которым ветер всегда находил шею. Пришёл почти весь наш дом: Элиза несла корзину, Адриан — её запасной шарф, Нив — книгу, которую я не просила, Том — чемодан. Соль наблюдал с крыши водонапорной башни. Угля заперли в кухне; его мнение о путешествиях выражалось когтями.

Поезд опаздывал. Это разрушило красивый ритм прощания. Через десять минут мы обсудили погоду, через двадцать — качество станционного кофе, через тридцать Том поставил чемодан и начал проверять застёжки в третий раз.

Элиза воспользовалась задержкой, чтобы повторить правила аптечки. Адриан перебил на третьем пункте и сообщил, что я взрослая женщина, способная прочитать список. Они поспорили шёпотом. Нив ушла к краю платформы и считала вагоны встречного грузового состава.

Я смотрела на семью и впервые чувствовала отъезд не как эффектный разрыв. Станционный навес протекал, кофе был горьким, из корзины Элизы пахло сыром. Любовь оставалась в бытовой форме, неудобной для финальной сцены и поэтому надёжной.

Том отвёл меня на несколько шагов, не пытаясь создать приватность там, где весь город видел каждого.

— Я получил письмо от подрядчика, — сказал он. — Открытие гостиницы сдвигается на неделю.

— Почему говоришь сейчас?

— Потому что обещал не скрывать плохие новости до подходящего момента.

Отъезд мог показаться неподходящим. Именно поэтому он выбрал его.

— Я расстроена, — сказала я. — И всё равно еду.

— Знаю.

Мы не исправили новость. Договорились, что я посмотрю новые чертежи по почте. Отношения выдержали разочарование, которое не относилось к ним напрямую.

К нам подошла девочка с красной лентой и попросила рассказать, правда ли я буду в кино. Я присела, чтобы не говорить сверху.

— Если сцены не вырежут.

— А зачем их вырезать?

— Чтобы история стала лучше.

Она явно считала мир, где меня можно вырезать, плохо устроенным. Я подписала ей билет и подумала, что недавно разделяла это мнение.

К платформе подошёл Артур Дейн. Принёс журнал с моей фотографией из массовой сцены — крошечное лицо в углу кадра.

— Чтобы не забывала начало, — сказал он.

— Начало было раньше. Но фотография лестная.

Он обнял меня после вопроса и шепнул, что половина города уверена: я вернусь звездой, другая — что через неделю. Я попросила принять ставки только деньгами и отдать половину миссис Лейн на печь.

Том слышал и не мрачнел от того, как легко я говорю с другим мужчиной. Когда Артур ушёл, всё же спросил:

— Ты всегда собираешь благотворительный фонд из собственной репутации?

— Только если процент хороший.

Ревность мелькнула, не стала обвинением. Я коснулась пальцами его рукава. Мы не обязаны были притворяться, будто другие взгляды исчезли.