Книга Корица, вино и немного желания, страница 31 – Элис Рид

На улице фонари казались слишком яркими после ратуши. Элиза сама замёрзла и взяла меня под руку. Руководить мной хотя бы до дома она не собиралась. Нив шла с другой стороны, читая на ходу копию списка.

Дом встретил нас тёмной лавкой и запахом воска. Уголь спал на счётной книге, Соль стучал по крыше оранжереи. Мир магии снова состоял из животных, растений, людей и журналов — не из одной эффектной формулы.

Мы с Томом проверили всех, кто пробовал вино. Непьющие рабочие не изменились. В холодном складе вспышек не было. В тёплом дегустационном зале запах корицы держался в шторах.

Мы сняли шторы, сложили в металлический бак и вынесли во двор. На воздухе аромат почти исчез. Внутри он возвращался, стоило открыть дверь и разжечь печь. Нив пришла с термометром и бумажными полосками. Она не знала формулу, но замечала повтор: тепло, закрытое помещение, люди, которые не только пили, но долго дышали рядом с вином.

— Это не предсказание, — сказала она, когда Том спросил, уверена ли она. — Это три одинаковых наблюдения.

— Трёх пока мало.

— Поэтому я не уверена.

Том принял ответ без попытки сделать Нив загадочнее, чем она была. Она заметно расслабила плечи. Большинство людей либо боялись её образов, либо требовали превратить их в прогноз. Том позволил им оставаться данными.

Элиза взяла образцы ткани. Адриан настоял, чтобы мы работали не дольше двух часов подряд и выходили в холодный двор. Я собиралась возразить, но Том уже составил график. Моё место оказалось в паре с ним.

— Очень удобно, — сказала я.

— Управляющий отказался после того, как ты назвала его почерк преступлением против цифр.

Том поднял ведомость с широкими, действительно неразборчивыми строками.

— Я сказала, что он эмоционально относится к накладным.

— Он услышал остальное.

Мы вошли в пустой зал в повязках, закрывавших нос и рот. Разговаривать стало труднее, флиртовать — почти невозможно. Пришлось сообщать факты. Том измерял расстояния до печи, я отмечала, где аромат задерживался в ткани и дереве. Через сорок минут у меня появилась мысль позвонить Воссу и потребовать новую пробу немедленно. Желание было старым; срочность — чужой.

Я назвала её вслух. Том открыл дверь, и мы вышли. На холоде мысль снова стала просто желанием, которое можно обдумать.

На третий день один молодой грузчик решил доказать, что не боится высоты, и полез на крышу без лестницы.

Том снял его оттуда, не смеясь и не приказывая отказаться от мечты стать кровельщиком.

— Хочешь работать наверху — завтра получишь ремень, обучение и человека рядом, — сказал он. — Сегодня ты спускаешься.

Тогда я впервые увидела разницу между желанием и решением, но ещё не назвала её.

Мы опросили рабочих по одному: когда пили, сколько, где стояла бутылка и что чувствовали до поступка. Оценки их глупости в журнал не входили. Один давно хотел потребовать прибавку и сделал это криком в цехе. Другой мечтал уйти в море. Третий обнял брата после двух лет ссоры, а потом сказал, что повторил бы это без состава, только не при всех.

Последнего звали Кэл Роуэн. Брат работал на погрузке и не разговаривал с ним из-за наследства отца. Под влиянием Кэл обнял его посреди двора, затем потребовал продать дом и разделить деньги. Объятие брат принял, требование — нет.

Когда эффект ослаб, оба сидели на разных концах скамьи. Кэл хотел забрать всё сказанное, чтобы не выглядеть смешным. Я не позволила стыду переписать факты за него.