Книга Тень твоих крыльев, страница 3 – Мика Моник

Михаил стоял напротив меня. Вера плакала. Слёзы текли по её щекам, и она всё порывалась ко мне, но чья-то светлая рука мягко держала её за плечо. Я смотрел на неё и чувствовал, как что-то внутри меня сжимается. Не от страха. От того, что она плачет. От того, что я стал причиной этих слёз.

— Даэмон ангел-хранитель, — начал Михаил. — Ты нарушил первый закон. Ты спустился к смертной. Ты открылся ей. Ты полюбил её.

— Да, — ответил я.

— Ты понимаешь, что это значит?

— Понимаю.

Я не отводил взгляда, хотя страх уже стоял у горла. Но страх — это ещё не раскаяние. А раскаиваться я не собирался. Я смотрел на Веру и думал: если бы мне дали прожить эту вечность заново, я бы сделал всё то же самое. Каждый шаг. Каждое слово. Каждое прикосновение.

— За нарушение закона, — продолжил Михаил, — ты лишаешься нимба. Ты будешь низвергнут в Предел, между небом и адом. Отныне и навсегда — Даэмон падший ангел.

Он сделал шаг ко мне. Поднял руку. И коснулся моего лба.

Боль пришла не сразу. Сначала был свет — такой яркий, что я перестал видеть. А потом из меня начали вынимать тепло. Медленно, неспешно, как вытягивают нить. Я чувствовал, как мой нимб, лёгкий, золотой, живой, трещит над головой. Как рассыпается на осколки. Как эти осколки падают вниз на облака и гаснут один за другим.

Я хотел закричать. Не от боли — от потери. Но крик застрял в горле, потому что вместе со светом из меня уходило то, что делало меня ангелом. Что-то, что было мной.

Мои крылья вспыхнули белым. А потом по ним, от гладких краёв, поползла тьма. Как чернила в воду. Перо за пером, от кончиков к спине, белое становилось чёрным — глубоким, глянцевым, с синим отливом. Меня перетряхивало, как под ударами грома. Я падал. И в этом падении, сквозь шум в ушах, я услышал её голос.

— Михаил, это чудовище!

Я повернул голову — уже с трудом, как будто шея налилась свинцом. Вера бежала. Но не ко мне.

Она бежала к Михаилу.

Я видел, как он раскрыл объятия. Как она уткнулась лицом в его белое одеяние, вздрагивая от рыданий. Как он погладил её по волосам — мягко, по-отечески, и что-то шепнул. Что — я уже не расслышал. В ушах шумело, и этот шум был громче любых слов.

— Бедная смертная, — произнёс Михаил, не глядя на меня. — По закону, ей даровано исключение. Она отправится в Рай, к своим близким. — И, помолчав, добавил: — Она будет в безопасности.

Он уводил её. Она даже не обернулась. А может, обернулась — я уже не видел. Свет уходил из меня, как вода из разбитого кувшина, и мир становился серым. Всё, что оставалось, — это чувство, которое я не мог назвать. Не боль. Не злость. Что-то холодное и тяжёлое, что оседало на дне души, как ил.

Белое одеяние на мне почернело. Ткань стянулась, стала плотнее, тяжелее, легла по телу чёрным костюмом, будто сшитым из самой ночи. На голове, там, где раньше горел свет, что-то зашевелилось. Я поднял руку и коснулся лба.

Рога.

Витые, гладкие, холодные. Я провёл по ним ладонью и почувствовал, как тёмная сила, впервые, бьётся у меня под кожей. Не чужая. Моя. Она всегда была здесь. Просто свет хранил меня. Так и должно быть.

Я упал.

Небо лопнуло у меня под ногами, и я полетел вниз, сквозь миры, сквозь свет и тень, сквозь серое марево, которое не было ни раем, ни адом. Я летел долго. А может, секунду. Время там не имело значения. Имело значение только одно: я больше не был тем, кем был.