Книга Попаданец. Город на холме. Книга 1, страница 58 – Ласковый Звездочет

Тисса не спала тоже.

Она лежала по ту сторону остывающего огня, и в какой-то момент заговорила.

Не со мной. В темноту.

Она говорила долго, тихо и ровно, и я понял слов двадцать, и из этих двадцати три раза было слово «атта».

Отец.

Я не шевелился и не подавал виду, что слушаю.

Она сказала — я собрал это потом, за неделю, по кусочкам, — что он ушёл ночью. Не утром, как ходят на промысел. Ночью. И не с сетью. Он нёс сосуд.

Запечатанный сосуд, который надо было отнести в западную бухту.

Она была девчонкой и видела, как он уходит, и он сказал ей вернуться в дом.

Больше она его не видела.

А наутро сказали, что он ушёл в море и не вернулся, и мать поставила за седловиной пустой сосуд, и имя перестали произносить.

Она замолчала.

Я лежал и смотрел в звёзды и думал о том, что через двенадцать часов мы пойдём в западную бухту.

На второй день Тисса привела нас к трещине.

Мы шли по верхней кромке западных обрывов, и она вдруг свернула вниз, в сторону моря, в место, где, с моей точки зрения, никакого места не было.

Я остановился.

Она обернулась и махнула: сюда.

Там был скол. Косая расщелина в теле обрыва, шириной в человека, идущая вниз под углом градусов сорока. Со стороны суши её не видно, потому что она уходит за выступ. Со стороны моря — тем более.

Я стоял и смотрел на неё, и мне стало нехорошо.

Мы спускались минут двадцать. Спускались нормально: не скалолазание, а просто крутая осыпь между двумя стенками, где надо ставить ногу с умом.

А внизу открылась бухта.

Ниппа.

Она была метров восемьдесят в поперечнике, с галечным пляжем на дальнем конце, зажатая между двумя скальными плечами. С воды в неё вёл проход шириной метров двадцать — и вот этот проход был единственным местом на всём западном берегу, где можно войти.

По обе стороны от прохода из воды торчали гряды. Не рифы даже — обломки обрыва, ушедшие в воду.

Я стоял на гальке, смотрел на этот проход и очень медленно доходил до того, что вижу.

Со стороны моря эту бухту не видно. Совсем. Пока не встанешь ровно против входа — а встать против входа, не зная, где он, нельзя, потому что берег тут выглядит сплошной стеной.

Значит, чтобы сюда войти, нужно заранее знать, где вход, и держаться на линии. Держаться на линии.

Я поднял голову и посмотрел вверх и вправо, на север.

Отсюда мыса Кунда видно не было — его закрывало плечо.

Но створ на Кунде смотрел сюда. Я стоял на его линии.

«У любого хода есть второй конец.

Товарищи курсанты, запишите это себе куда-нибудь, где вы это будете видеть каждый день.

Если вы не нашли второй выход — это не значит, что его нет. Это значит, что вы его не нашли.

Вы будете обследовать объекты. Вы будете рисовать схемы, и на схемах у вас будет два входа, потому что вы нашли два. И вам будет очень хотеться написать: других нет.

Не пишите.

Пишите: других не обнаружено.

Разница в этих двух формулировках — примерно один ваш товарищ».

Гуляев. Четвёртый курс. Он это говорил ровно и скучно, как всё, что он говорил.

И я, повторяю, был отличником.

Кинт что-то спросил у меня за спиной.

Я не обернулся. Сказал по-русски, негромко, чтобы не поняли:

— Ничего. Работаем.

И полез в воду.

Кинт что-то заорал, Тисса схватила меня за руку — я показал ей ладонь: спокойно — и пошёл по гальке вниз.

Тряпку я снял и оставил на камне. Нож тоже. Идти в воду с железом на боку глупо, а бросить его я мог только на глазах у этих двоих, и это, кстати, само по себе кое-что значило и они это заметили.