Книга Попаданец. Город на холме. Книга 1, страница 57 – Ласковый Звездочет

Ночевали мы на старых террасах.

Это оказалось лучшее место на острове: подпорные стенки держат тепло до полуночи, есть где укрыться от ветра, а сверху видно и бухту, и седловину.

Кинт развёл маленький огонь в яме за стенкой — маленький, за стенкой, и это он сделал сам, без моих подсказок. Я, помню, отметил.

Ели сушёную рыбу и лепёшку. Пили мало, потому что несли на себе.

Я сидел, разминал глину и смотрел на террасы.

Их было много. Гораздо больше, чем нужно двумстам человекам. Они шли по всему южному склону ярусами, сухие каменные стенки в человеческий рост, и на них ничего не росло, кроме колючки и одичавшего инжира.

Я показал Тиссе: это. Много. Пусто. Почему?

Она объяснила коротко и без всякой мистики.

Раньше жили больше. Я показал: сколько?

Она подумала и показала на пальцах. Потом ещё раз, на двух руках. Потом махнула — много. Я показал: когда?

Она ответила словом, которое я знал: «отцы». Не «деды». Отцы.

То есть на памяти живых.

Я сидел у огня и складывал: на этом острове тридцать-сорок лет назад людей было заметно больше. Столько, что им нужны были все эти террасы. А потом стало меньше, и террасы забросили, и никто их не чинит.

Я показал: почему меньше?

И вот тут Тисса посмотрела на Кинта.

Не на меня. На Кинта.

Они поругались.

Я не понял почти ничего, и это, наверное, к лучшему, потому что понял главное — а главное было в громкости, в паузах и в том, кто первым отвёл глаза.

Начала она. Сказала фразу — коротко, зло, глядя в огонь, а не на него, — и в этой фразе я разобрал два слова: «отцы» и «ушли».

Он ответил длинно и с усталой интонацией человека, который отвечает это не в первый раз. Из его ответа я вытащил «море» и «сами».

Ушли сами. Море.

Она сказала ещё короче, и там было «нет».

Он повысил голос — единственный раз за два дня — и в том, что он выкрикнул, было слово, которое я слышал каждый день по двадцать раз: «должен».

А она произнесла три слова, и первым из них было «амасса».

И Кинт замолчал.

Молчал он долго, минуты полторы, глядя в огонь и катая в пальцах щепку.

Потом сказал что-то тихо, и это уже было не возражение.

Из всего разговора я вынес три вещи.

Первая: людей стало меньше не от мора и не от войны. Иначе она бы не смотрела на Кинта, а Кинт бы не отвечал устало.

Вторая: это как-то связано с водой.

Третья, и она была для меня новой: между этими двумя людьми, которые сегодня целый день ходили со мной по одним тропам и делили одну лепёшку, лежало что-то старое и очень тяжёлое, и оно лежало ровно по линии «верхний ряд — нижний ряд».

Я тогда впервые всерьёз задумался, чего мне стоила эта пара.

Кинт был племянником человека, который держал воду. Тисса была из дома, который эту воду был должен четырнадцать раз.

Они пришли сюда вдвоём, потому что я попросил.

И, судя по тому, как они друг с другом говорили, до меня они последний раз разговаривали, наверное, детьми.

Ночью я не спал — по обыкновению — и лежал, смотрел в небо.

Звёзд тут было столько, что первые ночи мне было физически неуютно. Городской человек не понимает, сколько их на самом деле, пока не окажется там, где нет ни одной лампочки на сорок километров.

Я нашёл Полярную, отбил по ней направление на север и на этом остановился.

Проверять по ней что-нибудь ещё мне в ту ночь не хотелось.