Книга Попаданец. Город на холме. Книга 1, страница 56 – Ласковый Звездочет

Кинт, кстати, не испугался вообще. Он подсел, посмотрел, потыкал пальцем в мои каракули и сказал что-то с вопросительной интонацией.

Я показал: это бухта. Это источник. Это мыс.

Он смотрел на плитку, потом на настоящий мыс, потом опять на плитку.

Потом поднял на меня глаза, и вот тут у него сделалось лицо, которое я узнал мгновенно, потому что видел его сто раз у молодых лейтенантов, впервые получивших нормальную карту вместо схемы «от берёзы направо».

Он понял, что можно смотреть на остров сверху.

К полудню первого дня я сделал открытие, которое перевернуло мне всё представление о том, где моё преимущество.

Мы шли по южным террасам, заброшенным лет тридцать назад. Сухие подпорные стенки, одичавший инжир, козьи катышки.

Я спросил у Тиссы про распадок слева: есть там вода после дождя?

Она ответила подробно, показала, где стоит и как долго.

Я спросил у Кинта, что за камни торчат из воды под этими террасами и можно ли там пройти на чёлне.

Он развёл руками. Он там не был.

Он не был. Лучший лодочник острова не знал южного берега своего острова, потому что южный берег никому не нужен: там нет ни рыбы, ни бухты, и ходить туда незачем.

Я спросил Тиссу, откуда виден западный мыс.

Она не знала, потому что женщины на мыс не ходят.

Я спросил обоих, сколько идти от седловины до северной оконечности.

Кинт сказал: полдня. Тисса сказала: до полудня, если не гнать. Это, между прочим, разные вещи.

И вот тогда я сел на камень и понял.

Никто на этом острове никогда не видел этот остров.

Каждый знал свой кусок, и знал его в тысячу раз лучше, чем я узнаю за год. Тисса знала каждую тропу и каждый распадок так, как я не буду знать никогда. Кинт читал воду в бухте, как я читаю схему судна.

Но никто и никогда не складывал куски вместе.

Незачем. За всю жизнь человеку тут не нужно знать остров целиком — ему нужно знать свои сорок гектаров, и он их знает.

Я четыре года прожил в Мурманске и знал в нём шесть маршрутов: дом — база, дом — магазин, дом — вокзал, дом — к Ерёмину на Гагарина и ещё два. Что находится в двух кварталах от моего подъезда, я не знал ни разу за четыре года, и меня это не беспокоило, потому что мне туда было не надо.

Так живут все. Так жил я. Так жили они.

Разница между мной и ими была не в уме. Кинт соображал быстрее меня, я это уже понял.

Разница была в одной-единственной привычке, которую в меня двенадцать лет вбивали палкой: сводить куски в одну картинку, даже когда тебе туда не надо.

Вот и всё моё преимущество. Больше у меня ничего не было.

К вечеру первого дня карта в голове сложилась.

Остров шёл с северо-востока на юго-запад, километров шесть в длину. Два каменных гребня, между ними седловина. На востоке — главная бухта, галечная, единственное место, где можно вытащить варду. На юге — старые террасы и под ними длинная отмель с рифовой грядой мористее: сесть можно, но лодку придётся бросить на воде и идти двести метров по пояс.

На севере — глыбовый навал под невысоким обрывом, постоянный накат, ни пляжа, ни подхода. Кинт сказал, что там не высаживаются никогда, и я ему поверил, посмотрев на воду.

А на западе были обрывы.

Двадцать метров отвесно, на протяжении полутора километров, с чёрными потёками. Я видел их с седловины в первый же день, когда меня вели на верёвке, посмотрел и сделал вывод. Стена. Непроходима.