Книга Попаданец. Город на холме. Книга 1, страница 60 – Ласковый Звездочет

Я записал: непроходима.

Не «проходимость не установлена». Не «требует проверки изнутри».

Непроходима.

Её расчистили за две недели до нас. Изнутри. А заглушку вернули на место снаружи, чтобы выглядело как было.

Мне тридцать было. Я к тому моменту одиннадцать лет отслужил и считался хорошим.

Я сидел на чужой гальке в чужом тысячелетии, грелся у чужого костра и смотрел на бухту, которой на моей карте не было и не могло быть.

Внутри не было ни слёз, ни ярости, ни даже тошноты.

Была очень ровная, очень спокойная мысль, от которой я потом не мог избавиться ещё месяц:

Ты сделал это опять.

Пять лет прошло. Тебя вычистили от всего: от звания, от снаряжения, от языка, от твоего мира. Тебе дали пустой остров и один нож.

И ты в первую же неделю посмотрел на берег с двух километров, один раз, из-под чужой верёвки на шее, — и написал в голове «непроходимо».

Кинт присел рядом на корточки и смотрел на меня с очень странным выражением.

Он не мог понять одну вещь, и вечером он у меня про неё спросил, и я не смог объяснить.

Двадцать минут. Человек ушёл под воду и двадцать минут ходил там кругами, ныряя и всплывая, ныряя и всплывая, ровно, спокойно, без спешки.

Они ныряют. Конечно ныряют — за раковинами, за упавшим грузом, за концом. Тридцать секунд, минута, кто хорошо — полторы.

Но у них это событие. Ты собираешься, ныряешь, достаёшь, вылезаешь.

А тут человек работал под водой так же буднично, как они работают на берегу.

Я потом много раз замечал: на Саринте меня боялись не за нож и не за то, что я уложил Кинта.

Меня боялись за воду.

Я взял глиняную плитку и, пока не забыл, нацарапал схему прохода: две гряды, коридор двенадцать метров, глубины, щель на правой.

Кинт смотрел через плечо.

Я показал ему пальцем: сюда — можно. Сюда — нельзя. Тут мелко.

И показал варду — руками, длину, вёсла.

Он покачал головой и показал: нет.

Я показал: почему?

Он объяснил, и я понял примерно половину, а вторую половину додумал, и на этот раз, к счастью, додумал правильно: варда в этот проход войти может, но только в тихую воду и только на вёслах, потому что развернуться там негде, и если её поставит боком, она ляжет на гряду.

То есть в этот проход входят, когда море спокойное и когда ты знаешь, где он.

И когда кто-то на берегу подтвердит, что заходить можно.

Я посмотрел вверх, туда, где над нами за плечом обрыва стоял мыс Кунда с двумя камнями и ямкой для короткого яркого огня.

Тайник мы нашли через сорок минут, и нашёл его не я.

Тисса.

Она шла вдоль дальней стенки бухты, там, где галька переходит в осыпь, и вдруг присела.

Под нависшей плитой, в сухой нише, куда не задувает и не заливает, было сложено.

Я подошёл и минут пять ничего не трогал. Просто смотрел и запоминал, как лежит.

Потом стал доставать по одному.

Первое. Рыба. Сушёная, связками, в плетёной корзине. Много — я прикинул, килограммов пятнадцать. Не порченая, свежей сушки.

Второе. Три бурдюка. Полные. Я открыл один и понюхал: вода, свежая, набранная недавно.

Третье. Зерно в двух глиняных сосудах, притёртых плоскими камнями сверху.

Я сел на корточки и стал считать вслух, по-русски, потому что мне надо было слышать.

— Пятнадцать килограммов рыбы. Литров двадцать воды. Килограммов десять зерна.

Двадцать пять человек. На два дня. Или пятьдесят на день.