Книга Попаданец. Город на холме. Книга 1, страница 220 – Ласковый Звездочет

От нашей варды до гряды было метров сто. Через гряду — щель между обломками; я её нашёл за минуту, потому что искать такие щели умею. От гряды до них — ещё сто двадцать.

Двести двадцать метров, и я прошёл их за девять минут, потому что шёл под водой в три приёма и всплывал с их правого борта, где крен и где на воду не смотрят, потому что все смотрят на груз.

Не смотрят — это я так думал, лёжа на корме собственной варды.

На деле на корме у них сидел человек и смотрел.

Я его увидел на втором всплытии, метрах в сорока: он сидел на кормовой банке, спиной ко всей суете, и разглядывал воду вокруг лодки — ровно так, как я сам делал полтора часа назад с кормы собственной варды.

Пятьдесят человек разгружали лодку, а один сидел и смотрел на воду.

Я его не учёл. Я исходил из того, что на севшей на мель лодке, которую надо снять за пятнадцать минут, все будут заняты, — и про сорок девять я угадал из пятидесяти.

Он меня заметил на третьем.

Я всплыл ближе, чем следовало, — метрах в двадцати, потому что у меня после гребли не хватало воздуха и я взял его не там, где планировал, — и он меня увидел и крикнул.

Крик я услышал уже под водой, глухо.

Я пошёл вниз и вперёд, к борту, потому что назад мне было двести метров, а вперёд двадцать, и человек в воде у самого борта не виден сверху вообще.

В меня кинули камнем.

Кинули не в меня — в место, где я ушёл. Камень для них штука привычная, а вода мутная, и они били по расходящемуся кругу.

Один попал.

Попал не по голове — по правой лопатке, вскользь, с высоты и на излёте, и всё, что он сделал, — это выбил из меня половину воздуха.

Я потом два дня не мог лежать на спине и ещё три недели чувствовал это место каждый раз, когда поднимал руку.

Дальше было хуже, потому что дальше они стали бить вёслами.

Плашмя, по воде вдоль борта, вслепую — так глушат рыбу на мелководье, и они это делали не думая, потому что видели, что кто-то есть, и не знали где.

Удар веслом по воде в полуметре от головы — это не больно. Это оглушительно.

Я прижался к борту под самой скулой, где до меня нельзя было достать ни веслом, ни рукой, и просидел там, я думаю, минуты полторы, выпуская воздух по глотку и слушая, как надо мной колотят по воде. Потом они перестали.

Пятнадцать минут у них было не резиновые, а лодка стояла на мели, и один человек в воде — это меньшая беда, чем лодка на мели.

Заплату я нашёл сразу.

Её было видно с двух метров даже в мутной воде: тёмное пятно на светлом обросшем борту, сантиметров сорок в поперечнике, чуть ниже ватерлинии, с бахромой тряпья по краям.

Полевая заделка. Тряпьё, набитое изнутри, залитое снаружи смолой. Держит.

Держит, если её не трогать.

Я поддел край обломком.

Смола к тому часу простояла в воде сутки, размякла и отходила пластами.

Я снял её сначала одним куском, потом ещё двумя.

Под ней было тряпьё, забитое в дыру плотно, разбухшее.

Я взял пластину Туло и стал его резать.

Резать под водой на задержке дыхания, вися на одной руке за чужой борт, — работа неудобная всегда.

А в тот раз к ней прилагались: левое предплечье, зашитое позавчера, которым нельзя было тянуть, два ребра, которыми нельзя было выдыхать до конца, и правая лопатка, по которой только что попали камнем.

Держаться я мог только левой, а работать — только правой, и обе были не мои.