Книга Попаданец. Город на холме. Книга 1, страница 222 – Ласковый Звездочет

Я его перехватил.

Я его перехватил правильно.

Я двенадцать лет учил и учился, как берут тонущего: сзади, под мышки, через грудь, лицом от себя, чтобы не мог схватить.

Я это сделал за полторы секунды, и я не думал в тот момент ни о чём.

А вспомнил я об этом потом.

Двенадцать дней назад в этой же самой воде, в семистах метрах отсюда, утонул Кассо.

Девятнадцать лет, третий сын в небогатом доме. Он полез в воду к тонущему чужому, и тонущий обхватил его и полез наверх.

Я тогда стоял по грудь в воде в ста метрах и не успел. А тут успел.

Разница была не в мастерстве и не в удаче.

Разница была в двух метрах.

Шину я не снимал.

Снимать шину с открытого перелома в воде — это отдать ногу.

Я вытащил его в шине, работая одной рукой, и это заняло, наверное, минуты три, и это были самые длинные три минуты за всё это время.

Он не потерял сознания.

Он всё время смотрел вверх, на небо, и держался за моё предплечье, и не дёргался — с той секунды, как я его перехватил, он не дёрнулся ни разу.

Я его спросил потом, почему.

Он сказал: ты меня уже вытаскивал.

Тисса стояла по пояс в воде в двадцати шагах.

Она спрыгнула с варды, как только та подошла к гряде, и прошла эти двести метров быстрее, чем я думал, что можно. И встала.

Она встала в двадцати шагах и не подошла, потому что подходить к человеку, который вытаскивает другого человека из воды, нельзя — их тогда двое, и оба тонут. Она это знала.

Я не знаю откуда, я её этому не учил, и никто на этом острове её этому не учил.

Она стояла и ждала.

Я дотащил его до неё, и она приняла его на руки в воде, где он почти ничего не весил, и пошла к мелкому.

На мелком она встала.

Она стояла по колено, держала его под лопатки и под колени, и он был на голову выше её и весил в полтора раза больше, и удержать его она не могла.

Я подошёл и взялся снизу. Она не отдала.

Она не отпустила ни лопаток, ни колен: мы просто донесли его вдвоём — она держала, я нёс, — и так прошли сто восемьдесят метров до гряды, и три раза я говорил, что возьму сам.

На третий раз она на меня посмотрела, и больше я не предлагал.

Дальше нёс Тавво. Ей он его отдал сразу.

Про Ниссо в тот день больше сказать нечего.

Он выжил. Нога срослась криво, и он потом всю жизнь чуть подволакивал левую, и это ему совершенно не мешало. Я скажу другое.

Я его вытаскивал из-под доски в первый свой день на этом острове, не зная ни одного слова, и вытащил из-под настила в последний, зная четыреста.

Вирро выбрался сам.

Я его увидел, когда уже нёс Ниссо к гряде: он стоял по бедро в воде метрах в тридцати, один, и никуда не шёл.

Просто стоял.

Он был не связан. Он и не был связан всё это время — его посадили на корму и приставили двоих, и он там просидел сутки, а когда лодка легла, двое ушли спасать себя, а он вышел и встал.

Шестьдесят с чем-то лет.

Он стоял в воде и смотрел на берег.

Я к нему подошёл через полчаса, когда всё уже кончилось.

Он всё так же стоял. Я сказал:

— Пойдём.

Он не двинулся.

Я показал на нашу варду, на людей, на берег. Он покачал головой.

И вот тут я понял.

Он не боялся, что его убьют. Никто бы его не убил.

Он не знал, куда ему теперь идти.

Он сутки просидел на чужой лодке и разговаривал, и рассказал им то, что рассказал, и половину из этого рассказал не назло, а объясняя, и он сам к тому часу уже не помнил, где кончилось объяснение и началось другое.