Книга Попаданец. Город на холме. Книга 1, страница 153 – Ласковый Звездочет

И сказал одну фразу, которую Кинт мне перевёл вечером и которую я записал в память дословно:

— Завтра они нам нужны.

Всё.

Ни суда, ни наказания, ни даже упрёка. Пятеро мужчин, которые связали троих чужих детей и проломили голову старику, встали, отряхнулись и пошли грузить обратно мешки, которые сами и выгрузили.

Я сказал Акару в лицо утром, на верхней улице, глядя на восьмой пост, всё, что я про это думаю. Слов у меня хватило.

Он выслушал и ответил тремя фразами, и ответил спокойно.

Пятеро мужчин — это пятеро копий.

Судить будем после. Ты сам позавчера сказал — после.

Если начнём судить сегодня, завтра драться будет некому.

Я стоял и молчал, потому что мне было нечем крыть, а точнее — потому, что крыть было чем, но только словами, а слова у меня на этом языке кончались раньше, чем доводы.

Двое из тех пятерых на следующий день дрались так, что о них потом говорили.

А ещё я в то утро понял, что ошибся.

Позавчера на Кунде, глядя на дым, я сказал себе очень уверенно: теперь они придут не завтра к полудню, как ждут все. Теперь они придут ночью.

Ночь прошла. Никто не пришёл.

Я не понимал почему, и это меня грызло весь день, и не зря.

Их увидели в третьем часу пополудни.

Марно — он в тот день сам напросился на Кунду, хотя была не его смена, — дал две вспышки, пауза, две.

«Одна лодка».

Потом, немного погодя, ещё раз. Потом ещё.

К четырём часам он перестал считать и дал три-три: много, с запада.

Я поднялся на мыс и лёг рядом с ним на камень.

Они стояли в море.

Не шли — стояли, в трёх милях, покачиваясь на гладкой воде, и стояли они там, где им было удобно смотреть на нас, а не там, откуда удобно идти в бухту. Пять.

Две большие — вардовского размера, длинные, узкие, с высоко задранными носами, и даже с трёх миль было видно, что на носу у обеих что-то стоит. Три малых.

Я лежал и считал вёсла в подзорную трубу, которой у меня не было, и потому считал я плохо: на большой я насчитал двадцать четыре с одного борта, но мог ошибиться на два в любую сторону. Двадцать четыре весла.

Наша варда — двадцать.

Марно лежал рядом и молчал.

Через полчаса он сказал одну фразу.

Я разобрал: «Не спешат».

И вот это было самое неприятное из всего, что я в тот день увидел. Они не спешили.

Они пришли, встали и смотрели, и они простояли так до заката, и не сделали ничего.

Человек, который спешит, — это человек, который чего-то боится.

Он торопится, пока не поздно; он хочет проскочить, пока не собрались; он влетает в бухту на рассвете, потому что боится, что днём его встретят.

А эти встали в трёх милях и полдня смотрели на остров.

Так себя ведут те, кому некуда торопиться.

Так себя ведёт человек, который приехал забрать своё и заранее знает, что ему отдадут.

Про огонь я спросил Акара вечером, и это оказался единственный по-настоящему хороший разговор за тот день.

Мы стояли на верхней улице, и я спросил — прямо, как умел:

— Огонь. Вчера. Что он говорит?

Он посмотрел на меня и не понял вопроса.

Я показал: Мерсо. Мыс. Огонь. И развёл руками: что это значит?

Он объяснил.

Объяснял он долго, и я понял почти всё, и когда понял, у меня внутри что-то встало на место.

Огней два.

Точнее, два способа его развести.

Открытый — когда камень-экран убран и свет идёт в море ровно, одним пятном. Это значит: входите, всё как всегда, вас ждут.