Книга Попаданец. Город на холме. Книга 1, страница 150 – Ласковый Звездочет

Он услышал и обернулся.

И побежал.

Мы бежали эти триста метров, и он выигрывал, потому что был свежее, а я в тот момент бежал, честно говоря, на одном упрямстве, и последние сто метров у меня перед глазами всё было в чёрных пятнах.

Он добежал до ямки за гребешком, за дальним створным камнем. Присел.

И у меня не было ничего, чем в него бросить, потому что копьё я оставил на берегу, а бросать нож я не собирался.

Он разжёг с третьего раза.

Я слышал стук — они высекают искру камнем о камень, — и увидел дым.

Тонкий, сначала белый, потом чёрный и жирный, потому что растопка была смолистая, и я сам её нашёл в июле под плитой и не тронул, чтобы не спугнуть.

Я не тронул её тогда, потому что хотел взять человека. Три месяца.

Я успел за секунду до того, как он поднял с земли плоский камень-экран.

Столкнулись мы у самого края.

Он опять не стал драться. Он и в этот раз не собирался меня убивать — он просто снова начал делать то, что умел: давить и толкать в сторону обрыва.

Только теперь мы были не в узком жёлобе, где мне некуда деться.

Мы были на плоской макушке мыса, тридцать метров в поперечнике, и у меня была опора.

Я забрал его руку, сбил равновесие и положил его на камень.

Так же, как Кинта. Только Кинту я поймал затылок.

Этому не стал.

Он лежал подо мной, я держал ему руку на излом, и он не дёргался.

Огонь горел в трёх шагах.

Я мог его затоптать.

И вот тут случилось то, что я до сих пор не могу разложить как следует, а я пробовал много раз.

Он посмотрел на меня и сказал.

Он говорил на своём — быстро, отрывисто, я разобрал слов десять из сорока. Я разобрал: «двое». Я разобрал: «поздно».

И я разобрал: «уже видели».

Я обернулся. Он был прав.

Дым стоял в воздухе уже давно. Тонкий чёрный столб, поднявшийся выше гребня, при полном штиле, — ветер лёг в тот день окончательно, и дым шёл прямо вверх и стоял.

Его было видно от горизонта.

Затопчешь — не затопчешь, разницы уже нет: тот, кто смотрел в эту сторону, посмотрел.

Я отпустил его руку.

Не из милосердия. Просто потому, что держать его больше не имело смысла, а сил у меня не оставалось ни на что вообще, и я, помню, сел прямо там, где стоял.

Он поднялся на четвереньки. Посмотрел на меня.

И пошёл к краю.

Я не сразу понял, что он делает.

Я решил, что он обходит меня, чтобы уйти по кромке к расщелине.

Он шёл ровно, не оглядываясь, до самого края, и на краю не остановился.

Я успел.

Я успел рвануться и поймать его за руку — за ту самую левую, с багровой полосой через всё предплечье, которую я ему распорол месяц назад. И держал.

Он висел, упираясь ногами в камень, и был он тяжелее меня килограммов на десять, и я лежал грудью на кромке и держал его правой, потому что левой упирался.

Той самой правой. Четырьмя пальцами.

Я держал его секунд восемь.

Я его звал.

Он на меня смотрел.

Он не вырывался и не помогал.

Он просто смотрел на меня снизу вверх спокойно, как смотрел на всё, — и рука у него поехала.

Она была в крови и в поту, и шрам был скользкий, и он не сжал пальцев.

Он не сжал пальцев.

Он упал с двадцати метров на камни.

Не в воду. В воду с этой стороны нельзя — там под обрывом гряда.

Я лежал на кромке ещё, наверное, минуту, глядя вниз.

Потом отполз и сел.

Огонь за спиной догорал: смолистая растопка выгорает быстро, вся вспышка короткая.