Книга Попаданец. Город на холме. Книга 1, страница 155 – Ласковый Звездочет

Марно, слушая, как я об этом бормочу по-русски, вдруг сказал:

— Они не знают, сколько у нас.

Я не понял.

Он объяснил, и объяснял он долго, а я потом ещё полчаса переваривал, и это была лучшая мысль того дня, и придумал её пастух.

Они не знают, сколько у нас лодок.

Они приходят раз в год. Они видят бухту с трёх миль. Они считают то, что лежит на гальке, и то, что стоит под навесом, — а лодка может быть в море, на промысле, вытащена на другом берегу, разбита, чинится.

И если варды нет — это не значит для них «варду увели и спрятали».

Это значит: варда где-то в море.

То есть где-то за спиной.

Я лежал на камне и очень медленно улыбался, чего со мной в тот день не случалось ни разу.

Мы весь день пытались выглядеть спокойными.

А выглядели мы, оказывается, ещё и как посёлок, у которого большая лодка в море и неизвестно где.

Детей увели за час до заката.

Три места на южных террасах, за гребнем: три группы, каждая со взрослой женщиной, с водой и едой на два дня.

Сто тридцать человек — по моему списку.

По факту ушло меньше, и я это увидел уже на тропе.

Половина верхнего ряда своих детей не отдала. Их увели не за гребень, а наверх, за обвод, к источнику, — к своим, за стену, которую я сам полторы недели назад помогал закладывать.

Я тогда махнул рукой и не стал спорить: мне было не до того, а с их стороны это выглядело разумно. За гребнем — два дня воды в бурдюках. За обводом — сама вода.

Я не сообразил только одного: что теперь за той стеной сидит не просто девяносто человек дома Акарру, а девяносто человек и тридцать их детей.

Человек, у которого за спиной его дети, стену не откроет никогда. Ни за что. Ни для кого.

Я не пошёл смотреть, как их уводят.

Я стоял на верхней улице, слушал, как внизу собираются, и не пошёл, и вот это было трусостью в чистом виде, и я это тогда же про себя и сказал.

Потому что я знал, как это выглядит. Я видел эвакуацию три раза, и каждый раз это одно и то же: женщины идут молча, а орут и цепляются старики, которые не хотят уходить из своего дома.

Я не пошёл, потому что мне надо было к ночи иметь ясную голову, а после такого голова ясной не бывает.

Ниссо не увели. Он отказался.

Мне рассказали потом: он сел у стены, разложил свои камешки и сказал, что не пойдёт, потому что если ночью что-то поменяется, а его не будет, то никто не вспомнит, кто где стоял.

Тисса кричала на него так, что слышал весь двор. Он не встал.

Тринадцать лет, сломанная нога, и его вчера несли двенадцать километров отдавать. Он остался.

Спор про берег шёл до темноты, и он был единственным по-настоящему серьёзным спором за тот вечер. Вопрос стоял простой.

Когда они войдут в бухту и увидят, что на гальке никого нет и никто ничего не несёт, — они высадятся и пойдут наверх злыми.

А если на гальке будет кто-то — они высадятся спокойно.

Мне нужно было двадцать минут спокойных.

Значит, на берегу должны стоять люди.

Стоять на берегу — это верная смерть или верный плен для тех, кто встанет.

Мы это все понимали, и никто вслух не сказал, и от этого разговор шёл тяжело.

Вызвались четверо. Я взял двоих.

Взял я стариков.

Дело не в том, что стариков не жалко. Дело в том, что в этом единственном месте они годились лучше молодых, и вот почему.

Двадцать лет груз на берег выносили одни и те же люди — те, кто уже не гребёт и не воюет: главы домов, старшие, пожилые. Молодые в этом не участвовали, молодые в это время держали лодки.