Книга Попаданец. Город на холме. Книга 1, страница 107 – Ласковый Звездочет

Потом нарисовал сбоку море и лодки. Много.

И показал на пальцах: восемь. Восемь дней.

Побитый остров. И через восемь дней — они.

Она смотрела на глину долго.

Потом взяла у меня из рук палку и сама дорисовала.

Она поставила рядом с лежащими человечками ещё двух — стоящих. И провела от них черту вниз, за край таблички.

И постучала по этой черте.

Я не понял.

Она постучала ещё раз, и позвала Ниссо, и Ниссо перевёл в четыре слова, и вот эти четыре слова я разобрал целиком:

— Их всё равно возьмут.

И она была права.

Вот в чём всё дело, и вот почему та ночь до сих пор со мной.

Я говорил про то, что случится, если сказать. Она говорила про то, что случится, если не сказать.

Мой довод был про эту неделю. Её — про следующий год, и через год, и через десять, и вся её жизнь была доказательством: у неё уже забрали отца, метку на грудь получил её двоюродный брат, а человечек на бирке в нише — это про Ниссо, и она это знала раньше меня.

Я предлагал ей потерпеть, чтобы не стало хуже.

Ей всю жизнь предлагали потерпеть, чтобы не стало хуже.

Я сказал то, что было правдой, и до сих пор считаю, что был прав, и до сих пор мне от этого не легче. Я сказал:

— Правда — не план.

Три слова. Она не поняла.

Ниссо перевёл, и она всё равно не поняла, и я не виню ни его, ни её: я и по-русски эту мысль объясняю плохо.

Я попробовал иначе. Показал на рисунок: сказали — драка — побитые — лодки. Показал на пустое место рядом: а тут что?

И развёл руками.

Она смотрела на пустое место минуты две.

Потом спросила три слова, которые я разобрал сразу, потому что все они были из моего запаса:

— А план есть?

И я не ответил.

Потому что плана у меня не было.

У меня была оборона верха, которую я честно нарисовал Акару. У меня были посты, гонцы и зеркало. У меня был замер прохода в Ниппе и щель в правой гряде, через которую пройдёт пловец.

А плана, при котором обороняется весь остров, у меня не было, и я знал, почему его нет.

Потому что его, может быть, не существует.

— Дай мне дни, — сказал я.

Она стояла в дверях.

— Сколько?

Я посчитал вслух, на пальцах, при ней: ветер, срок, восемь дней.

Показал пять.

Она посмотрела на меня очень долго. Потом сказала:

— Пять.

И вышла.

Полтора дня из этих пяти я потратил на то, чтобы убедиться, что задача не решается.

Я делал это честно, всерьёз, как делал бы на службе: садился и разбирал её на части, пока не оставалось голое.

Оборонять весь посёлок. Это я проверил ногами.

Обошёл нижний ряд по внешней стороне, считая пары шагов: двести с лишним метров обвода. И насчитал не два прохода, а семь — между домами внизу есть щели, которые никто никогда не закладывал, потому что от кого.

Одну из них я прошёл насквозь боком, не сняв тряпки с плеча.

Чтобы держать двести метров, нужно не меньше сорока человек одновременно, и это только по периметру. У нас пятьдесят пять взрослых мужчин, из которых пятнадцать уже стоят на постах и в наблюдении.

Зачеркнул.

Вывести людей. Это я обсуждал с Кинтом, и обсуждали мы минут двадцать.

Я спросил, куда прячутся, когда приходят лодки.

Он сказал: наверх, на террасы.

Я спросил, что бывает, если лодки идут на террасы.

Он посмотрел на меня и объяснил медленно, как объясняют чужаку простое: террасы — это открытый склон. Прятаться там негде и не от кого прятаться, потому что видно всё. Пещер на Саринте нет, воды вне посёлка нет, а сто двадцать человек с детьми и стариками оставляют такой след, что его читает любой.