Книга Попаданец. Город на холме. Книга 1, страница 106 – Ласковый Звездочет

Про девяносто я рассказал ей в ту же ночь.

Долго, плохо, на глине, с рисунком и с помощью Ниссо, который переводил и который к середине рассказа перестал переводить и просто сидел, глядя в пол.

Тисса дослушала до конца.

И встала.

А от дальней стены сказал Тавво.

Мы все трое обернулись, я думаю, одновременно.

Он лежал, где лежал всегда — в темноте, у стены, — и за семь недель я не слышал от него ни одного слова, и, честно говоря, начал думать, что он вообще перестал говорить.

Он сказал одно слово. Хриплое, короткое.

Я его не разобрал.

Ниссо разобрал и повернулся к нему, и что-то спросил, и Тавво повторил.

Ниссо перевёл мне жестом: показал на низ, на нижний ряд, потом развёл руками и покачал головой.

Я показал: не понял.

Тогда Тавво приподнялся на локте — первый раз при мне, — и сказал ту же фразу целиком, четыре слова, глядя не на меня, а на сестру.

Тисса села обратно. Он сказал:

— Меня отдали не оттуда.

Он не был из нижнего ряда.

Дом Асси стоит в нижнем, а он им двоюродный, и жил он не у них — он жил выше.

И его всё равно взяли.

Тисса что-то спросила у него, резко.

Он ответил, и они заговорили — быстро, я перестал успевать, и Ниссо тоже не успевал переводить, — и говорили минуты три, и это был первый разговор, который Тавво вёл при мне.

Я не понял почти ничего.

Я понял только по лицу Тиссы, что он говорит ей что-то, чего она не знала.

И одну вещь я всё-таки вытащил, потому что слова были простые и повторились дважды.

Он сказал: наверху тоже есть должники.

Тавво замолчал так же внезапно, как заговорил, и лёг обратно лицом к стене, и больше в тот вечер не издал ни звука.

Я сидел и складывал.

Девяносто человек наверху — это не девяносто спасённых.

Это те, кого можно оборонить.

А кого именно из этих девяноста в тот же год впишут в маленькую корзину, потому что у их дома долг, — это отдельный вопрос, и Акар на него не отвечал, потому что я не догадался спросить.

Ругались мы часа полтора, и это была самая тяжёлая беседа за все время, потому что у меня на неё было двести слов, а ей нужно было сказать очень много.

Началось всё с трёх.

— Скажем всем, — сказала она.

Я помотал головой.

Она посмотрела на меня и повторила — медленнее, думая, что я не понял. Она всегда так делала, когда я мотал головой не там, где надо.

— Скажем. Всем. Сегодня.

— Нет, — сказал я.

Дальше пошло плохо, потому что дальше надо было объяснять.

Я взял глину и нарисовал: нижний ряд, человечки, много. Показал: сказали. Показал: пошли — и провёл линию вверх, к верхнему ряду.

Она кивнула. Ну да. Пойдут.

Я нарисовал у верхнего края чёрточки — закрытый проход, я его сам и придумал, я сам показывал Акару, где закладывать.

И столкнул два ряда человечков лбами.

— Драка, — сказал я. И, поискав слово, добавил единственное, какое было: — Свои. Свои.

Она сказала фразу слов на десять, злую, быструю, и я не понял ни одного слова, кроме «дети». Я показал: повтори.

Она повторила короче, и в этот раз я разобрал.

— Пусть дерутся.

Вот тут мне стало страшнее, чем от девяноста.

Потому что она была не в истерике. Она сказала это ровно, как говорят вещь, которую до этого обдумали.

Я стёр рисунок ладонью и нарисовал заново — потому что мне надо было показать не драку, а то, что после.

Нарисовал побитых. Положил четверых человечков набок.