Книга Попаданец. Город на холме. Книга 1, страница 104 – Ласковый Звездочет

Я не закричал.

Я стоял и молчал, и он это увидел, и на этом проверка кончилась.

Он забрал у меня табличку обратно.

Я думал, чтобы стереть. Он не стёр.

Он поднёс её к свету у двери и стал разглядывать — не число, а всё остальное: как я расчертил, как поставил человечков рядами, как обозначил сутки.

Долго. Наверное, с минуту.

Потом посмотрел на меня и сказал два слова.

— Ты умеешь.

Я не сразу понял, что он имеет в виду. Показал: что?

Он постучал пальцем по табличке.

По глине.

Вот тут мне стало по-настоящему нехорошо, и я, к своей чести, понял это сразу, а не через неделю.

На этом острове по глине царапают знаки два человека. Он. И теперь я.

Я месяц ходил с табличкой за пазухой, рисовал карту, чертил проходы, ставил точки и был очень доволен собой, потому что это удобно и потому что я так привык.

И ни разу не подумал, как это выглядит со стороны.

Тисса поняла в первый же день, на террасах, — я тогда заметил её лицо и убрал глину, и решил, что вопрос закрыт.

Он был не закрыт. Он просто ждал.

Акар держал мою табличку и смотрел на меня с интересом, и интерес был не злой, а тот самый, с которым он смотрел на титановый нож в тот первый день: он видел вещь, которую можно приложить, и прикидывал куда.

— Покажи ещё, — сказал он.

Ночью я пошёл считать корзину.

Тайком тут ничего не было: я взял её на площадке, у меня был на это полный доступ, я там сидел кассиром пятую неделю и мог таскать что угодно.

Просто считал я ночью, потому что днём было некогда, а мне надо было один раз посчитать всё.

Я вывалил её на плоский камень при луне и сел.

Триста двадцать один брусочек.

Я разложил их по значкам на боках. Крестики — вода. Чёрточки — зерно. Кружки — лечение. Остальное — по мелочи.

Двести с лишним крестиков.

Потом я сел считать иначе.

Смотрите.

Один крестик — это одна выдача сверх нормы. Насколько «сверх», я к тому времени примерно знал: черпак, два, в зависимости.

Отработать один крестик можно, я и это видел: люди приходили и отрабатывали. День на террасах, день с сетями, вынести, принести.

Один день — один брусочек.

Триста двадцать один брусочек.

На острове пятьдесят пять взрослых мужчин и примерно столько же женщин, которые тоже работают.

Триста двадцать один день работы.

Три с лишним дня на каждого работающего человека — если бы весь остров бросил всё и отрабатывал долг.

Звучит немного.

А теперь то же самое иначе.

Долг растёт каждый день, потому что каждый день люди берут воду.

За те семь недель, что я сидел при чаше, я отсчитывал в среднем — я считал — тридцать выдач в день. Из них сверх нормы, то есть в долг, — пять-семь.

Шесть брусочков в день.

Отрабатывают — я и это видел — человек пять-восемь в день, то есть шесть-семь брусочков сгорает.

Шесть приходит. Шесть уходит.

Долг не растёт и не падает. Он стои́т.

Триста двадцать один брусочек стоял на месте всё время, что я был на острове.

И вот тут я сел ровнее, потому что это не сходилось.

Три недели назад двадцать три человека слегли. Из них девятнадцать — работники или дети работников. Три недели нижний ряд не выходил ни на террасы, ни в море: люди сидели по домам, поили своих по глотку и хоронили.

Отработка должна была рухнуть до нуля.

А выдача — наоборот, вырасти: больным воду носили сверх всякой нормы, я сам это организовывал и сам стоял при чаше, когда наливали.