Книга Попаданец. Город на холме. Книга 1, страница 110 – Ласковый Звездочет

Двадцать два мужика собрались во дворе и стояли, и большинство из них были из нижнего ряда, и большинство из них месяц назад на меня не смотрели, а теперь стояли и ждали, возьму ли я их.

Я выбирал по одному признаку, и признак был простой.

Кто хорошо плавает.

Не «кто сильнее». Не «кто смелее». Кто плавает.

Мы отсеяли четырнадцать за десять минут, потому что тут, оказывается, толком плавает меньше половины взрослых мужчин, и это меня в своё время поразило и продолжает поражать: люди живут на острове, ходят в море каждый день и плавают из рук вон плохо.

Впрочем, у нас на Севере точно так же. Половина плавсостава не плавает вовсе, и всех это устраивает, потому что в воде плюс три умение плавать продлевает тебе жизнь на четыре минуты.

Здесь вода была двадцать три.

Здесь это имело значение.

Кассо я брать не хотел.

Ему было девятнадцать. Он был другом Кинта — они вместе выросли, вместе ходили на воду, и Кинт его таскал за собой везде.

Плавал он прекрасно. Лучше всех, кто пришёл, — я гонял их от берега до камня и обратно по три раза, и на третьем заходе он единственный дышал ровно.

И он мне не нравился.

Не как человек — как человек он был отличный: весёлый, лёгкий, из тех, кто в любой компании через десять минут свой.

Он мне не нравился как исполнитель. Он на разборе перебивал и предлагал, как лучше, и, что хуже всего, иногда предлагал по делу.

Я сказал Кинту: не бери.

Он спросил почему.

Я объяснил как мог: слушает плохо. Думает сам. В воде это плохо.

Кинт выслушал и сказал, что Кассо плавает лучше всех, что он его знает с семи лет и что он за него отвечает. Я мог настоять.

Я имел на это полное право: план был мой, работа была моя, и Кинт, я думаю, уступил бы.

Я не настоял.

Отчасти потому, что у меня было двести дридцать слов и я не мог объяснить разницу между «плохой человек» и «плохой исполнитель». А отчасти — и это правда — потому, что Кинт вчера при всех вынул себя из-под дяди, и мне не хотелось сразу после этого ломать его через колено.

Замысел я объяснял два часа на песке.

Это, скажу я вам, было тяжелее, чем сама работа.

Я разровнял песок у бухты, наложил камешков и палочек и начал.

Первые два пункта заняли четыре фразы, и обе они были против того, что все шестеро считали очевидным.

Мы за ними не гонимся: у них четыре гребца, у нас три, лодки одинаковые, и до темноты мы придём с пустыми руками и сорванными спинами.

Мы делаем так, чтобы они пришли сами.

Тут на меня посмотрели как на дурака, и я поставил на песке четыре камешка и один, обвёл один и придвинул к нему четыре.

Кинт понял первым и сказал слово, которое я разобрал: «рыбак».

Одинокий рыбак в чёлне, далеко от берега, занятый сетью, — это не добыча. Это подарок человеку, которому надо привезти домой не то, что он увидел с воды, а того, кого можно спросить.

Солнце.

Я нарисовал на песке дугу и показал, где солнце будет к четырём часам после полудня: низко, на западе, то есть у нас за спиной, если мы стоим между ними и берегом.

Они пойдут на нас против солнца.

Человек, гребущий против низкого солнца по воде, видит примерно ничего. Он видит силуэт и блики, и на воде эти блики бьют так, что глаза слезятся.

Он увидит лодку. Он увидит двоих в ней.

Он не увидит третьего.

Течение.

Вот это объяснял Кинт, а не я, потому что я на этом берегу был чуть меньше двух месяцев, а он всю жизнь.