Книга Попаданец. Город на холме. Книга 1, страница 103 – Ласковый Звездочет

И она, между прочим, сработала.

И потом сказал последнее, и это была та фраза, ради которой он пришёл:

— Не копай дальше. Он отдаст меня. Как Турро.

Я сидел рядом с человеком, который двенадцать лет жёг огонь на мысу, зная, что после этого приходят и увозят детей.

Мне полагалось его ненавидеть. Я честно попробовал.

Не вышло, и я вам скажу почему.

Он пришёл ко мне не оправдываться. Он пришёл торговаться — и торговался ровно тем же, чем торговался со мной Акар, и ровно тем же, чем торговался бы я на его месте.

Своими двумя.

Я не сказал ему ничего.

Я не мог обещать, что не буду копать, — я собирался копать, и он это знал не хуже меня.

Он подождал, потом кивнул, встал и пошёл вниз.

На повороте обернулся и сказал ещё одно, короткое.

— В расщелине. Я не хотел.

И вот этому я не поверил, и не верю до сих пор.

Он давил меня к обрыву вполне сознательно, и делал это грамотно, и, будь у него минута лишняя, он бы меня столкнул.

Просто он и это, я думаю, объяснил себе так же, как Турро объяснил себе дохлую ящерицу.

Люди умеют.

Расчёт по воде я принёс ему через два дня.

Он сам попросил: сколько дней мы держимся, если они войдут в посёлок и мы запрёмся наверху.

Я сделал нормально, как учили.

Взял глиняную табличку, расчертил и посчитал.

Струйка даёт — я мерил трижды, в разное время суток — примерно вдвое меньше, чем месяц назад. При жаре человеку нужно минимум три литра, но при осаде, лёжа, в тени, без работы, можно ужаться до полутора.

Козы: пятьдесят голов, по три литра. Скот придётся резать на третий день, иначе он выпьет людей. Раненые: вдвое.

Итого при двухстах десяти людях — четверо суток. Пять, если резать коз сразу.

Я нарисовал это всё на глине: человечков рядами, черпаки, солнца — по солнцу на сутки.

Принёс.

Он взял табличку и долго смотрел.

Потом взял костяное острие.

И стёр моё число. Написал своё. Я наклонился. Девяносто.

Он поставил девяносто вместо двухсот десяти и вернул мне табличку, и на лице у него ничего не изменилось.

Я стоял и держал в руках глиняную табличку с исправленным числом.

Он ничего не сказал. Ни слова.

Он не признался, не объяснил, не оправдался. Он поправил цифру в расчёте, потому что цифра была неверная, а неверные цифры надо исправлять.

Девяносто.

Верхний ряд — двадцать два двора. Роды Акарру, Пинда, Тавы и Куннар — все наверху, и с ними ещё четыре. Со стариками и детьми — примерно девяносто человек.

Всё остальное — сто двадцать человек — в расчёт не входило.

Не потому, что он их не считал.

Потому что он их уже посчитал. Раньше меня. В другой графе.

И вот тут я понял, зачем он это сделал при мне.

Он мог стереть моё число и не показать. Мог вообще не просить расчёта — он и без меня знал, на сколько дней у него воды.

Он вложил мне в руки табличку, на которой его рукой написано, скольких он собирается спасать.

Такую вещь не показывают тому, кого держат за инструмент. Такую вещь показывают тому, кого делают соучастником: теперь я знал — и теперь любой мой разговор с кем угодно на этом острове был уже не доносом, а признанием.

И второе, помельче и похуже.

Он смотрел, что́ у меня сделается с лицом.

Я это заметил, потому что сам сто раз так смотрел: он не отвернулся, когда возвращал мне глину. Он стоял и ждал.

Я думаю, если бы я тогда закричал — он бы сумел объясниться, свести к недоразумению и отыграть назад, потому что человек, который кричит, ещё не решил.