Книга Попаданец. Город на холме. Книга 1, страница 100 – Ласковый Звездочет

Человек, который очень хочет, чтобы его считали своим, и которому не с кем быть своим.

Таких берут в исполнители первыми, и берут их дёшево.

Турро я взял на второй смене, когда он спускался от чаши.

Не хватал, не заламывал. Просто пошёл рядом.

Он покосился на меня. Я молчал.

Мы прошли шагов сорок, и я всё это время думал только об одном: у меня двести слов, и я сейчас должен провести на них разговор, который на русском занял бы пять минут.

Я подготовил три фразы. Всего три, и репетировал их с вечера.

Мы дошли до поворота, я остановился и сказал первую:

— Ты приходил ночью. К питте.

Он остановился тоже.

И сделал ровно то, что делают все и всегда.

— Нет, — сказал он. — Не приходил.

Сказал он это спокойно и почти удивлённо, и, если бы у меня не было Мелкой на крыше, я бы, наверное, засомневался.

Я не стал спорить. Я показал ему ладонью: постой — и рукой изобразил движение.

Одной рукой поддел край. Поставил на ребро. Откатил. Прихлопнул сверху.

И посмотрел на него.

Вот тут он дал вторую ступень, и вторая была умная.

— Я нашёл, — сказал он. — Она была там. Я её вынул.

То есть он подошёл к чужой питте ночью, снял камень, увидел в воде дохлую ящерицу и — из чистой заботы о больных детях — вытащил её, положил обратно крышку и никому не сказал.

История была не хуже, чем про козу и камни у охранника с обожжённой рукой.

Я на этом острове уже второй раз слушал хорошо сделанную историю и второй раз думал, что тут все врут одинаково грамотно.

Тогда я сказал вторую заготовленную фразу.

— Двое детей пили после тебя.

Это было враньё. После ящерицы никто ничего не пил: я вылил всё до капли и вымыл питту при двадцати свидетелях.

Он знал, что не пили. Он там был.

Но он не знал, знаю ли об этом я, — а спросить, откуда мне известно, что пили, значило признать, что ему известно, что не пили.

Он побелел.

Не покраснел, не разозлился, не оскорбился — побелел, и это было первое, что я получил.

И заговорил.

Быстро, длинно, глотая слова. Я разобрал, наверное, треть, но мне и трети хватило, потому что интонация была громче слов.

Он говорил, что дети не пили.

Он говорил, что там ничего не было такого, что убивает.

Он говорил, что ящерица была сухая и что он её нашёл, а не убил.

Он объяснял мне минуты полторы, отчаянно, с жестами, и объяснял он мне ровно одно: что от этого никто не мог умереть.

Он не сказал «я этого не делал».

Он сказал «это не могло никого убить».

Вот и всё.

Полторы минуты, и мне больше ничего не было нужно. Он защищал границу.

Он не был убийцей. Он был человеком, которому велели сделать гадость, и он сделал гадость и в этот момент, наверное, спорил сам с собой — можно или нельзя, — и договорился с собой ровно на том, что вот это можно, потому что от этого никто не умрёт.

Он выбрал дохлую ящерицу вместо чего-нибудь похуже.

Он, наверное, ещё и гордился, что выбрал так.

«Не спрашивайте, что он сделал. Обвините его в том, чего он не делал, — в чём-то похожем, соседнем и худшем.

И смотрите, что он бросится защищать первым.

Человек не защищает себя. Себя защищать бесполезно, он это чувствует. Он защищает границу: вот это я, а вот это уже не я. И, объясняя, где эта граница проходит, он вам всё и расскажет.

И последнее. Никогда не спрашивайте „кто велел. Это единственный вопрос, на который он приготовился отвечать».