Книга Попаданец. Город на холме. Книга 1, страница 97 – Ласковый Звездочет

Потому что если низ поймёт, что его дети умерли из-за очереди у чаши, — низ поднимется, и поднимется он не на лодочных, а на верхнюю улицу, и случится это за две недели до прихода лодок.

Я стоял и очень отчётливо понимал две вещи одновременно.

Первая: он прав. Он опять прав, он всегда прав, и в этом с ним самое поганое.

Вторая: он покупает у меня не работу. Работу он уже купил. Он покупает у меня версию.

Я согласился.

Согласился не сразу: я взял ночь, и он мне её дал. Но наутро я пришёл и сказал «да», и сказал сам, никто меня за язык не тянул.

Потому что у меня было двадцать три больных, из которых трое уже лежали на склоне за седловиной, и мне нужна была вода сегодня, а не правда через месяц.

И вот с того утра я на этом острове стал не только чужаком, который спас нижний ряд.

Я стал ещё и человеком, который знает, отчего они на самом деле умерли, и молчит.

Двадцать человек мне дал Кинт.

И до того, как дать, он со мной поговорил.

Он нашёл меня вечером у обвода, куда я вышел подышать, сел рядом на камень и без всяких предисловий спросил:

— Ты сказал ему «да».

Не с вопросительной интонацией. Просто сообщил.

Я кивнул.

Он помолчал. Потом спросил ещё:

— Что он дал?

И вот тут я понял, что Кинту я объяснить могу.

Тиссе — нет. Тиссе объяснить было нельзя, и не из-за слов: у неё в тот вечер отняли не правду, а человека, и никакие двести слов этого не чинят.

А Кинт спрашивал про сделку.

Про сделку я умел.

Я взял палку и нарисовал.

Обвод верха. Тропу. Два прохода. Поставил точки: посты.

Потом ткнул в рисунок и сказал:

— Он показал. Я вижу.

Стёр рукой.

Нарисовал заново — и рисовал уже медленно, объясняя каждую точку: тут стена в два камня, её не завалить. Тут щель, закроют двое за час. Тут камень над тропой, оттуда двое держат всю тропу и снизу их не видно.

Кинт смотрел, как рисуется оборона его дяди.

Потом я поставил палку в землю и сказал четыре слова, которые собирал в голове полдня:

— Внутри. Не рядом. Внутри.

Он смотрел на рисунок.

Я видел, как он считает — так же, как считал я, стоя перед той дверью на закате.

Человек, который согласился, получает доступ. Человек, который отказался, получает только правоту.

Он поднял на меня глаза.

И спросил третье, и вот на этот вопрос у меня ответа не было.

— А если он даст? Двоих. Вычеркнет.

Я молчал.

Он подождал и повторил медленнее, думая, что я не понял:

— Если он вычеркнет Тиссу. И Ниссо. Ты возьмёшь?

Я знал слово «нет». Я его отлично знал, я его слышал по двадцать раз на дню.

И не сказал.

Мы просидели рядом, наверное, минуту.

Потом он встал, отряхнул колени и сказал:

— Сколько людей надо?

Я сказал: двадцать.

Он привёл двадцать два.

Это была его команда — гребцы варды, те самые, с кем он ходит в море и кому он в лодке кричит счёт. Из верхнего ряда там было четверо, остальные снизу.

Они пришли не ко мне. Они пришли к нему, и это было видно по тому, как они встали: полукругом, лицом к Кинту, спиной ко мне.

Я потом спросил его, чего ему это стоило.

Он показал наверх, на дом с двумя корзинами, и провёл ребром ладони поперёк горла — не в смысле «убьёт», а в том смысле, в каком у нас говорят «с меня спросят».

Двадцать два человека, снятых с террас в разгар работ, в год, когда не собрали, — это не «племянник попросил». Это дом Акарру, публично, чужими руками, делающий то, чего сам не объявлял.