Книга Попаданец. Город на холме. Книга 1, страница 99 – Ласковый Звездочет

И вот тогда я сел.

Смотрите, что заметил девятилетний ребёнок.

Крышка на большой питте — это плоский камень. Тяжёлый, килограммов пять-шесть, круглый, с неровным краем.

Нормальный человек снимает его так: берётся двумя руками с боков, приподнимает, отставляет, потом ставит обратно и подвигает, пока не ляжет.

А тот, кто снимает такие крышки по пятьдесят раз в день, делает иначе.

Он поддевает край одной рукой, ставит камень на ребро, откатывает его в сторону на ребре — не поднимая — и точно так же закатывает обратно, а последним движением прихлопывает ладонью сверху.

Одной рукой. Не поднимая. С хлопком в конце.

Это не приём и не хитрость. Это привычка человека, у которого спина не казённая и который делает это каждый день по пятьдесят раз.

Мелкая видела это движение всю жизнь на площадке у чаши.

И увидела его ночью во дворе — у чужой питты, в темноте, у человека, который тут ничего снимать не должен.

Она не знала, что она увидела. Она просто сказала мне, что он делал крышку «как у воды», потому что это единственное, что ей показалось не таким.

Дальше была работа, которую я люблю.

Я четыре смены сидел при чаше и смотрел не на воду. На четверых.

Их было четверо, тех, кто по очереди сидит при Амассе. Я знал их в лицо семь недель и ни разу толком не разглядывал.

Первый. Пожилой, за пятьдесят. Снимает крышку двумя руками, поднимая. Ставит на землю. Спина у него больная, он кряхтит.

Второй. Тот самый, у которого была замотана рука после моей ложной тревоги, — маленький, широкий, добродушный. Он поддевает край, ставит камень на ребро и откатывает. Хлопает ладонью.

Третий. Тоже на ребре. Тоже с хлопком.

Четвёртый. Так же. Трое из четырёх.

Плюс Мерсо, который делал это лучше и быстрее всех, потому что он это делал двенадцать лет.

Четверо подозреваемых вместо одного.

Я сидел на камне и думал, что моё расследование опять расширилось вместо того, чтобы сузиться, и что это, судя по всему, судьба.

А потом я вспомнил рост.

Мелкая сказала «как все». Для девятилетней «как все» — это взрослый мужик, то есть кто угодно от метра шестидесяти до метра восьмидесяти.

Только у меня было ещё одно измерение.

Мазок крови на стенке расщелины, на высоте моего плеча. Тот, кто выбирался из Ниппы, зажимая руку, был примерно с меня ростом.

А Мерсо — я стоял с ним лицом к лицу, когда выкручивал ему запястье, — был мне ровно по глаза.

То есть Мерсо в расщелине быть мог.

А маленький добродушный, который разбил себе руку «о камни за козой», — не мог.

Я месяц назад посмотрел на его повязку, увидел, что рост не сходится, и вычеркнул его.

Правильно вычеркнул. Он не был в расщелине.

Только я тогда искал одного человека.

А их было двое.

Звали его Ту́рро.

Я его знал уже семь недель и всё это время видел одно: широкую добродушную морду и человека, который два раза налил мне воды сверх нормы, молча, не глядя, будто случайно.

Теперь, зная, я посмотрел ещё раз — и увидел другое.

Двадцать пять лет. Третий сын из небогатого дома верхнего ряда: живёт наверху, а по положению стоит внизу. Стоит на площадке в чужой смене чаще, чем в своей, — я это отсчитывал уже долго и принимал за старательность. Не женат в двадцать пять, а тут женятся в восемнадцать.

И воду сверх нормы он наливал не мне одному. Я потом вспомнил ещё троих, и все трое были из нижнего ряда.