Книга Эскадрон, сабли наголо!, страница 121 – Андрей Булычев

Толмач с лекарем вышли, и Гончаров внимательно осмотрел, что у него было. Два небольших хорошо заточенных, острых ножа, шило, какие-то железные крючки, клещи на длинных ручках, игла с хомутной нитью и венец всему – ржавая пила с мелкими зубчиками.

А вот света было маловато. В подслеповатое окно, затянутое бычьим пузырем, и так, небось, не проникали лучи солнца, а тут уже землю окутывали вечерние сумерки. На столе стоял один жировой светильник, слабо освещая комнату.

— Уважаемые, совсем света мало! – крикнул в приоткрытую дверь Тимофей.

В комнату заглянул, как видно, кто-то из прислужников, и, как ему ни объяснял Гончаров, что ему нужно, лишь хлопал глазами.

— А ладно, – махнул рукой Гончаров, – как-нибудь уж справлюсь, время идет.

Намочив чистую тряпицу, он начал обмывать рану теплой водой, выжимая грязную в медный тазик. В этот момент с еще одним светильником и кувшином зашел Джамаль, за его спиной стояли бек, еще двое пожилых мужчин и лекарь.

— Крепкий вино, остаться от армянский купец, – сказал Джамаль, ставя кувшин на стол. – Это для лучший свет, – кивнул он на светильник. – Мой господин хочет смотреть, что ты делать.

— Ну, конечно, как тут такое пропустить, – пробормотал Тимоха. – Кино не показывают, интернета нет, одно развлечение – еда, война и похороны. Ваше благородие, выпейте, – подал он налитое в кружку спиртное Копорскому. – Это чтобы не так больно было, а то эти ведь глазеть будут.

— Ты что же думаешь, Гончаров, русский офицер стерпеть боль перед басурманами не сможет? – проворчал Копорский. – Режь! – Но все же, подержав в руках кружку, одним махом опрокинул ее содержимое в рот. – Ого, какая крепкая гадость! – закашлялся он. – Не ожидал!

Тимофей в это время залил глубокую чашу из кувшина и сложил туда все приспособы, кроме ножовки.

— Надеюсь, это нам не понадобится, – тихо проговорил он, наливая жидкость в кружку. – А теперь больно будет, вашбродь. Вот так к свету ее ближе.

Тоненькая струйка «огненной жидкости» полилась по ране, промывая ее.

Копорский скрипнул зубами, но не проронил ни слова и не застонал.

— Вот так, вот так, – приговаривал Гончаров. – Еще немного, еще чуть-чуть, а теперь очень больно будет, – и он, сдвинув крючками край кожи на ране, протиснул в нее губки клещей. – Вот так, вот, так, еще чуточку потерпеть, вашбродь, нужно, уже недолго, – словно бы маленькому ребенку ворковал Тимофей, и, наконец зажав свинцовый кругляш, потянул его наружу.

Прапорщик вновь не проронил ни слова, только его напряженные руки и крепко зажатый рот показывали, насколько ему сейчас больно.

— Рану резать и чистить еще нужно, вашбродь, чтобы нагноения не было, – озабоченно проговорил Тимофей. – Туда с пулей и нагар, и одежда со всякой грязью могла попасть. Не уберем – худо будет.

— Так режь, – прошептал офицер. – По его бледному лицу градом тек пот. Глаза были прикрыты.

Сделав два продольных разреза вокруг пулевого отверстия, Гончаров выпустил из раны кровь. Сжав зубы, он сам с трудом заставил себя поковыряться там, выгоняя с обильно текущей кровью и всю грязь. Никакой ткани или твердых осколков внутри не было. Уже хорошо.

— А теперь промываем, ваше благородие, чтобы заразу всякую убить, – произнес негромко Тимофей. – Тише, тише, – прошептал он, пожимая руку прапорщика. – Вон вы какой молодец, как терпите стойко! Расслабьте только немного ногу, чуть-чуть уже нам осталось.