Книга Босс в Тундре. Минус 40 и без плана Б, страница 93 – Елена Львова

Я медленно выдыхаю и добавляю, уже почти шепотом:

— Я не умею верить в расстояние, Марк. Поэтому просто лети.

Это, наверное, звучит жестче, чем мне хотелось бы. Но врать сейчас, значит разрушить все то настоящее, что между нами все-таки случилось.

Он не спорит. Просто кивает. И именно от этого мне становится еще тяжелее.

Несколько секунд мы стоим так, не двигаясь. Ваня рядом шмыгает носом, сжимает в кулаке свой брелок, снег тихо поскрипывает под подошвами, а я вдруг думаю о том, как быстро человек может стать частью твоего утра.

Перед тем как открыть калитку, Марк делает один короткий шаг ко мне, поднимает руку и касается моей щеки кончиками пальцев — легко, почти невесомо, будто спрашивает разрешения уже после того, как все понял. Холодная кожа сразу вспоминает его тепло. Я не отстраняюсь.

Он наклоняется и целует меня в лоб.

Совсем коротко. Без прощального надрыва. Без права на продолжение.

А потом отступает, берет чемодан и выходит за калитку. Потом садится, мотор оживает, и машина трогается с места.

Колеса поднимают сухую снежную пыль.

Я смотрю вслед, пока темная точка не становится меньше, меньше, еще меньше.

Маленькая ладонь осторожно находит мою руку.

Я опускаю взгляд. Ваня стоит рядом, серьезный, удивительно тихий для себя. В другой руке все еще крепко сжимает брелок.

— Мам, — говорит он после паузы. — Он же не соврал, да?

Я смотрю на дорогу, по которой только что уехала машина, потом на сына.

— Нет, — отвечаю честно. — Не соврал.

Ваня кивает, как будто ему этого достаточно. Прижимается ко мне боком, и мы еще немного стоим молча.

А потом я понимаю самое главное: теперь все решат не слова.

Теперь либо жизнь.

Либо ничего

Самолет идет на посадку, и я смотрю в иллюминатор на огни Москвы. Они расползаются под крылом бесконечной паутиной — желтой, белой, красной, слишком яркой после северной темноты, где свет был только от звезд и редких фонарей. Я успел забыть, как здесь много света. И шума. И людей, которые даже если не торопятся, все равно бегут.

Выхожу из терминала, и влажный, тяжелый воздух поглощает меня, совсем не тот, сухой и колючий, к которому я привык за последние дни. Плюс три и дождь. Москва встречает так, будто хочет напомнить: ты вернулся. Забудь.

Но Москва не встречает. Она сразу требует. Город бьет в лицо не холодом, а скоростью, шумом, людьми, которые не замедляются ни на секунду. Машины, сигналы, вспышки экранов, бесконечные звонки — все возвращается разом, как будто меня не было всего пару дней, а не… целую жизнь.

Водитель ждет у выхода, забирает чемодан, открывает дверь. Я сажусь на заднее сиденье, и привычный запах кожи и дорогого кондиционера заполняет ноздри. Машина ныряет в тоннель, выныривает в огни, и через полчаса я уже смотрю на знакомые силуэты высоток, на рекламные щиты, на бесконечный поток машин, который никогда не останавливается.

— В офис? — спрашивает водитель.

— Да.

Я выхожу из машины у офиса и на секунду замираю.

Стекло. Металл. Отражение. И в этом отражении не тот, кто уезжал.

Я сдвигаю плечами пуховик, будто стряхиваю с себя что-то лишнее. Не уходит.

— Марк, — охрана уже открывает дверь, — юрист в переговорной, ждет вас.

— Отлично, — коротко киваю.

Голос ровный, четкий, рабочий. И это почти облегчение.