Книга Босс в Тундре. Минус 40 и без плана Б, страница 91 – Елена Львова

Медленно поднимаю на него глаза.

Его рука поднимается к моему лицу. Пальцы касаются скулы — легко, почти невесомо. Я чувствую шершавую кожу, его тепло, легкую дрожь, которую он, кажется, не контролирует.

Он наклоняется.

Целует меня коротко, бережно, не углубляя. Я отвечаю почти сразу. Не могу не ответить. Касаюсь его губ своими — мягко, на полвздоха, на одну слишком хрупкую секунду. И мы оба чувствуем одно и то же: если сейчас углубить этот поцелуй хоть на шаг, если позволить себе еще немного, прощаться потом станет невозможно.

Он отрывается от моих губ, но не отводит взгляда.

Пауза.

В этой паузе — все. Самолет. Дорога. Москва. Час, который еще есть. И то, что через час наступит.

Я опускаю глаза первой.

— Чай остыл, — говорю тихо и беру чашку.

Он улыбается. Совсем чуть-чуть, уголками губ.

— Ничего.

Я стою с чашкой в руках и чувствую, что между нами, в этой тихой кухне, уже висит его отъезд — невидимый, но тяжелый, как морозный воздух перед метелью.

Из комнаты доносится сонное шуршание, потом мягкий стук босых пяток по полу. Через секунду в дверях появляется Ваня: теплая пижама перекошена, волосы торчат в разные стороны, глаза еще припухшие от сна. Он щурится на свет, переводит взгляд с меня на Марка, и лицо его медленно, по-настоящему счастливо светлеет.

— Ты не уехал! — выдыхает он так искренне, будто с его груди прямо сейчас сняли огромный камень. И тут же, почти с упреком, добавляет: — А я думал, ты уже все.

У меня что-то болезненно сжимается внутри.

Марк сразу поворачивается к нему, как будто это самое естественное движение на свете. Подвигает стул, ловит Ваню за плечо, когда тот чуть не промахивается мимо него сонным телом, помогает усесться за стол. Ваня сразу начинает говорить обо всем и ни о чем, как умеют только дети с утра: что ему снилась собака, что он больше не хочет в насосную никогда в жизни, что чай горячий, а хлеб пахнет вкусно, а Байкал, наверное, уже проснулся и скучает. Марк слушает, поддакивает, подвигает ему чай, будто делал это всегда. Я стою у плиты и смотрю на них исподтишка, и с каждой минутой мне становится все яснее, как страшно быстро они оба впускают друг друга в свою жизнь. Как легко Ваня уже говорит с ним своим, домашним голосом. И как естественно Марк отвечает ему так, будто у него есть на это полное право.

— Игорь на базе заберет тебя? — спрашиваю я, сама не замечая, что произношу это вслух.

Слова падают на стол слишком буднично. Как ложка. Как крошка хлеба. Как что-то совершенно обыкновенное. Но Ваня мгновенно замирает. Глаза поднимаются на Марка.

— Заберет? — переспрашивает он. — Куда?

Марк не отводит взгляда. Не прячется за кружкой, не смотрит на меня с немым «спаси». Просто отвечает сам.

— В Москву, Вань.

Ваня молчит. Секунду. Другую. Потом очень тихо спрашивает:

— А когда ты приедешь обратно?

Вот оно. Самое трудное. Комната будто становится меньше, и даже чайник шумит как-то не к месту. Я смотрю в стол, в край клеенки, в чашку, во что угодно, только не на сына. Потому что нельзя сейчас соврать ему красиво. Нельзя накормить его обещанием, которое никто не имеет права дать.

— Я бы хотел приехать, — говорит он медленно. — Мне нужно разобраться с делами. А дальше будем смотреть.

Ваня смотрит на него долго, потом кивает.