Книга Без твоей любви этот мир не для меня, страница 30 – Мара Евгеника

Я подхожу, сажусь рядом. Не знаю, что сказать. Просто беру её за руку.

— Он уехал, — шепчет Маришка. — Папа уехал.

— Я знаю, — отвечаю. — Он тебя любит и приедет.

— Мама говорит, он плохой. Он с тётей... в гараже... — она всхлипывает. — Я не хочу, чтобы он был плохой. Хочу, чтобы он вернулся.

Я молчу. Обнимаю её. Она маленькая, худая, вся дрожит.

— Не плачь, — говорю. — Я с тобой. Я никуда не уеду.

Маришка поднимает на меня глаза — красные, опухшие, в них столько боли, что у меня самого ком в горле.

— Правда? — спрашивает.

— Правда.

Мы сидим так долго.

Я обнимаю её, глажу по голове. Потом тащу Маришку к нам домой.

Мама на кухне, гремит кастрюлями.

Увидев Маринку, вздыхает:

— Опять эта сирена электрички? Весь дом на уши поставила. Ребёнка жалко.

Мама ставит перед Маринкой кружку с тёплым молоком, кладёт печенье. Садится напротив, смотрит на неё.

— Не плачь, Мариша. Взрослые иногда делают глупости. Но это не значит, что папа тебя не любит.

Маринка кивает, вытирает слёзы кулаком.

Я сижу рядом, держу её за руку.

В тот вечер мы смотрели мультики. Она уснула на диване, уткнувшись мне в плечо.

Мама накрыла её пледом, покачала головой:

— Вырастет — будет такая же. Вся в мать. Глаза горят, характер — огонь. Гореть будет ярко, жечь — больно. Мне заранее жалко ее мужика...

Тогда я не понял слов матери. А теперь — понимаю.

Выныриваю из воспоминаний. Снова смотрю на крыльцо.

Гора вещей стоит как памятник моему долбоебизму.

Маринки нет — ушла в дом.

В голове опять всплывают мамины слова: «Гореть будет ярко, жечь будет больно».

И сейчас моя Маринка горит. И мне больно. Очень больно.

Снова смотрю на окно Славки. Он всё ещё там. Парень. Он переживёт этот кошмар. Но…

Каким он выйдет из него?

Отворачиваюсь. Не могу сейчас думать об этом...

Иду в гостевую спальню.

Кровать заправлена — слава богу, экономка у нас толковая. Раздеваюсь.

Рубашка летит на стул, джинсы — туда же. Падаю на кровать.

Хочется накрыться подушкой с головой. Чтобы не слышать. Чтобы не видеть. Чтобы в голове не было мыслей. Но…

Они, как растревоженные осы жалеть меня изнутри.

Снова вижу лицо Маришки. Зареванное, бледное, в пятнах. Глаза, полные ненависти. И слёзы, которые она не даёт себе пролить.

Господи...

Закрываю глаза. Мне хочется проснуться три недели назад. Нет.

Четыре года назад. И не поехать на этот чертов Алтай, а остаться дома и торжество Маришку.

О чём я думаю? О том, чтобы лучше я никуда не ехал? Чтобы ничего не случилось?

Да. Хочу, чтобы этого не было. Чтобы не приходилось сейчас разгребать это дерьмо, которое я сам наворотил. Чтобы Маринка не бесновалась.

Хотя она бы все равно бесновалась бы. По-другому, но бесновалась. Она всегда беснуется. Это её природа. Её огонь. Но…

Не из-за этого. Не из-за этого…

Думая, ворочаюсь с боку на бок. Не могу уснуть.

В голове — Маришка. Её запах. Её кожа. Её губы, которые целовали меня еще сегодня утром. И которые, возможно, больше никогда не поцелуют.

Снова закрываю глаза и представляю её рядом. Мою строптивую, психованную дурочку. Мою самую любимую на свете.

Она лежит рядом. Я прижимаю к себе её худенькое тельце. Целую плечо — там, где родинка. Провожу пальцами по руке, перехожу на спину, к бедру. Глажу талию, попку. Опускаю руку ниже.

Маришка рвано выдыхает. Дыхание сбивается. Я чувствую, как её тело расслабляется под моими руками. Как подаётся навстречу и раскрывается.