Книга Без твоей любви этот мир не для меня, страница 27 – Мара Евгеника

Как объяснить им, что их отец — предатель? Что он трахал другую? Что у него есть сын от другой?

Дети любят Савку. Нет…

Они обожают его.

Для них папа — герой. Тот, кто покоряет горы, кто учит их стоять на доске, кто рассказывает сказки на ночь, кто лечит ссадины и собирает самолётики, носит их на закорках.

И теперь я должна сказать им: ваш герой — подлец.

Ваш папа — не тот, за кого вы его принимали.

И вспоминаю себя в семь лет. Как я ждала отца по субботам.

Как смотрела на мать и не понимала, почему она такая злая.

Как мечтала, чтобы они помирились.

И как плакала по ночам, когда поняла, что этого не случится никогда.

Я пережила до головной боли и носовых кровотечений. И меня тогда спасал мой Савка.

И я выросла со своей болью и его помощью. Построила свою семью. Поклялась себе, что у моих детей будет всё, чего не было у меня.

Мать и отец. Любовь. Дом. Полная семья.

И теперь я должна сказать своим детям: простите, ваша семья разрушена. Потому что ваш отец — мудак. Потому что он не смог удержать штаны. Потому что его любви ко мне оказалось недостаточно, чтобы оставаться верным.

Выхожу на крыльцо с последним пакетом. На улице темно, фонарь мигает, как в тот вечер, когда мать вышвырнула вещи моего отца.

В моей груди снова обрывается.

Ставлю пакет рядом с остальными.

Смотрю на эту гору его вещей.

Там его любимый свитер, который я ему вязала сама. Там его шапка, в которой он похож на мальчишку. Там его ремень, которым он шуточно подшлёпывал Илью, когда тот баловался.

И понимаю: я вышвырнула его.

Вышвырнула из дома. Из сердца. Из жизни. Но…

Внутри — пустота. Не облегчение, не свобода. Не победа. Только холодная, выжженная пустота. Такая, какая была у матери после развода.

Такая, которой я боялась всю жизнь.

Стою на пороге, смотрю на гору Савкиных вещей. Ветер поднимает край пакета, он шелестит, как прощальный шёпот.

— Забери, — шепчу в пустоту. — Забери всё. И проваливай.

Я пережила. Тогда, в детстве. Мои дети тоже переживут. Они сильные. Они справятся.

А если нет?

Если Ия возненавидит всех мужчин, как моя мать? Если Слава станет таким же, как отец? Если Платон и Илья вырастут без отца, а Машка... Машка вообще не запомнит его?

Закрываю дверь. Прислоняюсь к ней спиной. Сползаю вниз, сажусь на пол, обхватываю колени руками.

В доме тихо. Слишком тихо.

Дети затаились, не дышат.

В нашей спальне, на кровати — пустое место, где он всегда лежал, раскинувшись в и озе звезды.

На кухне — остывший чай и две наших чашки. Две. Потому что мы всегда пили чай вместе.

Поднимаюсь, бреду на кухню.

Беру чашку, подношу к носу.

Пахнет его губами. Пахнет той жизнью, которой больше нет.

Швыряю чашку на пол. Фарфор разлетается на осколки, и мне становится легче. На секунду. Всего на секунду.

Спускаюсь вниз, в подвал. Прохожу мимо спортзала, где Савва тягал железо. Тренажёры стоят, ждут его. Мимо бассейна, где он плавал с Машкой на руках, где мы занимались любовью в воде, пока дети не слышали.

Везде Мамонтов. Везде его запах, его след, его присутствие.

Чувствую его кожей, волосами, каждой клеткой своего тела, которое помнит его лучше, чем я хочу.

Забираюсь в самый дальний угол, сажусь на пол, обхватываю колени руками. Здесь сейчас темно, и холодно. И хорошо.

Пусть будет холодно. Холод отступает жар боли.