Книга Без твоей любви этот мир не для меня, страница 26 – Мара Евгеника

Я вижу: ему больно.

Я чувствую это кожей, горящих щек и подушечками, пульсирующих пальцев.

— Чтоб ты сдох! — орет мать. — Мерзавец! Предатель!

И я вздрагиваю всем телом.

— Никогда не прощу! Никогда! Ты слышишь меня, подонок?! Никогда!

Я не понимаю, что случилось.

Только знаю, что папа пришёл домой поздно, что от мамы пахнет незнакомыми духамт, что я была у бабушки три дня, а когда я вернулась — всё изменилось.

Исчезла улыбка мамы, исчез папин смех, исчезло то тёплое, что жило в нашей квартире.

А потом я узнала про папину машину и женщину в гараже.

И мамины слова, которые она кричала на весь подъезд так, что соседи вышли на лестничные площадки.

Мама выгнала отца. Кидала его вещи с пятого этажа вниз. И еще из окна.

Полгода я жила в какофонии материнской истерики.

Она плакала, кричала, била посуду, обвиняла всех вокруг.

Орала, что все мужики — козлы, что любви не бывает, что я вырасту и тоже буду страдать. Что я повторю её судьбу.

Я любила отца. И он меня тоже.

Папа приходил по субботам, приносил мне шоколад, водил в парк.

Я видела, как он грустит, как хочет вернуться, как смотрит на наши окна снизу вверх, когда провожает меня. Но…

Мать не пускала. Она вышвырнула его из сердца. Как мне казалось — навсегда.

И теперь я делаю то же самое.

Выныриваю из воспоминаний, смотрю на свои пальцы. Они дрожат.

В руках — любимая куртка Савки, та самая, которую он всегда брал в горы.

Помню, как мы выбирали её.

Савва тогда сказал: «С этой курткой я вернусь к тебе живым». И возвращался. Всегда возвращался.

А теперь Мамонтов вернулся с чужой кровью.

С чужим ребёнком. С чужой женщиной в сердце.

Сжимаю куртку, прижимаю к лицу. Вдыхаю.

Пахнет горами.

Может даже тем Алтаем, когда он изменил мне.

Вдыхаю этот запах еще раз и чувствую, как внутри всё переворачивается. Меня выворачивает наизнанку.

— Ненавижу! — ору и швыряю куртку на пол.

Дергаю сверху очередную сумку. Начинаю запихивать в него вещи — носки, трусы, майки. Всё в одну кучу. Мне плевать.

Хочу, чтобы в моем доме ничего не осталось от предателя. Ни шмоток. Ни запаха. Ни воспоминания.

Выхожу в коридор, тащу сумки и пакеты волоком. Руки ноют, спина болит, я сбила костяшки пальцев, но боли не чувствую.

Ощущаю только пустоту, гнев, отчаяние.

Слышу, как наверху перешептываются дети. Поднимаю голову вверх.

Вижу Славу и Ию.

Они вышли из своих комнат, смотрят на меня с напряжением.

— Мам… — говорит дочь, дрожащим голосом. — Мам, что случилось? Что с папой?

— Идите к себе! — рявкаю в ответ.

«Ваш отец предатель и подонок!» — мысленно добавляю слова своей матери.

Дочь шарахается, захлопывает дверь.

Слышу, как она всхлипывает, и мне хочется разорвать себя на части. Но..

Не могу остановиться.

Тащу пакеты к входной двери. Швыряю их в прихожую. Руки ноют, спина болит, но я не останавливаюсь.

Иду обратно.

Хватаю следующую партию. И так несколько раз.

Я мечусь, как та мать в моем детстве.

Ненавижу себя за это. Но…

Остановиться не могу. Не могу. Потому что если остановлюсь — лопну от злости и боли.

На одном из витков в моем мозгу пролетает мысль: «Дети... Что я скажу детям?»

Слава уже взрослый — девятнадцать. Он поймёт. Наверное. Но…

Ия? Ей пятнадцать, она всё чувствует острее, чем Славка.

А Платон с Ильей? Они в отце души не чают…