Книга В тисках чужого выбора, страница 52 – Светослава Левкой

— Вера... — шепчет он снова, наклоняясь, пытаясь поцеловать её в шею.

— Не надо, — обрывает она, отступая на шаг, и голос звучит так твёрдо, что он замирает на месте. — Если ты хочешь взять меня силой, то ты должен понимать, что я не получу от этого никакого удовольствия. Я не могу заниматься любовью с тем, кто любит другую.

Слова падают на него, как ледяная вода, — и Никита застывает, чувствуя, как земля буквально уходит из-под ног. Не от обиды — от узнавания. Он снова сделал то, чего поклялся себе не делать: перепутал собственное желание с её согласием, попытался взять то, что ему хотелось взять, не спросив, готова ли она это дать.

Внутри поднимается тошнотворная волна стыда.

Он молча разворачивается и выходит, тихо прикрыв за собой дверь, — и долго стоит в коридоре, прежде чем найти в себе силы спуститься вниз, в гостиную, где решает провести ночь.

Лёжа в темноте чужого дома, вслушиваясь в приглушённые звуки чужого веселья где-то в другом крыле, Никита впервые формулирует для себя всю глубину собственной проблемы — не только в этом конкретном вечере, а вообще, во всей его жизни. Он привык получать то, что хочет или надо, — компанию, положение, теперь вот жену, — не спрашивая, действительно ли это то, чего хотят другие. Отец никогда не спрашивал его согласия ни на что: ни когда решал, куда ему поступать, ни когда выбирал, с кем ему жениться. Может быть, поэтому Никита так и не научился спрашивать согласия у кого-то ещё, включая женщину, которую, кажется, всё же полюбил по-настоящему, а не только пытался завоевать любой ценой.

Он вспоминает расколотого короля на полке отцовского кабинета — как отец молча поставил фигуру обратно, трещиной к стене, чтобы не было видно изъяна. Может быть, вся его жизнь была устроена так же: спрятать трещину, сделать вид, что всё цело, лишь бы не признавать, что где-то внутри что-то безнадёжно испорчено. С Верой он попытался сделать то же самое — спрятать собственную ненасытную потребность в близости за правилами невинной игры, лишь бы не признавать вслух, чего на самом деле хочет и имеет ли право этого хотеть без её явного согласия.

После той ночи у Самойловых Никита ждёт от Веры чего-то — холода, нового отдаления, ещё одной стены, — но вместо этого происходит нечто, к чему он оказывается совершенно не готов: она с головой уходит в работу.

Каждое утро она уезжает на встречи с дизайнерами, поставщиками тканей, потенциальными партнёрами для будущего бренда, о котором Никита раньше слышал лишь мельком, никогда не воспринимая всерьёз. Возвращается поздно, воодушевлённая, с горящими глазами, рассказывает — если он спрашивает — короткими, вежливыми фразами, оставляя львиную долю дня где-то за пределами его досягаемости.

Он должен был бы радоваться. Она наконец нашла то, что заставляет её чувствовать себя живой, — именно то, чего он сам лишил её, женившись без любви, но с целым набором чужих условий. Вместо этого внутри него нарастает нечто вязкое, неприятное, чему он поначалу отказывается давать имя.

Однажды вечером она возвращается особенно воодушевлённая — один из крупных поставщиков тканей согласился на выгодные условия для её первой небольшой коллекции. Она рассказывает об этом за ужином, оживлённо жестикулируя, впервые за долгое время не сдерживая себя привычной вежливой сухостью.