Книга В тисках чужого выбора, страница 49 – Светослава Левкой

Он остаётся сидеть так ещё долго — часа два, может больше, — не решаясь ни лечь рядом, ни уйти в другую комнату, будто сам факт его присутствия здесь, безмолвного, ничего не требующего, может хоть немного искупить те слова у ворот. Один раз ему кажется, что её дыхание сбивается, и он замирает, готовый снова звонить врачу, — но это, видимо, просто сон, потому что через минуту дыхание снова выравнивается.

Он вспоминает — совсем не к месту — тот вечер в мастерской, когда застал её среди скомканных эскизов и не решился войти. Тогда он тоже сказал себе, что его присутствие только навредит. Может быть, дело было не в ней вовсе, а в его собственном страхе оказаться недостаточно нужным, недостаточно хорошим, чтобы помочь.

Под утро, когда за окном начинает сереть небо, он наконец позволяет себе задремать в кресле у кровати — не раздеваясь.

Утром его будит звонок с работы — срыв поставки, с которым разбираться необходимо лично, иначе встанет вся работа. Он смотрит на спящую Веру, разрываясь между чувством долга перед компанией и абсурдным, почти детским желанием остаться и просто сидеть рядом, пока она не проснётся сама.

Он берёт листок бумаги с прикроватного столика и застывает, не зная, с чего начать. Первый вариант — слишком сухой, похожий на отчёт о состоянии больного. Второй — слишком длинный, полный извинений, которые она вряд ли захочет читать спросонья. Он комкает оба черновика, прежде чем находит нужную интонацию — короткую, заботливую, без лишних слов о чувстве вины, которое всё равно не уместится ни в какую записку.

Он оставляет её на прикроватном столике, рядом со стаканом воды и таблеткой, которую выписал врач, — стараясь уместить в несколько строк то немногое, что может сейчас сделать: позаботиться, объяснить, что рядом есть кому помочь, и уехать туда, куда действительно должен, а не туда, куда хотелось бы сбежать от собственного стыда.

Несколько дней после той ночи у ворот проходят спокойнее, чем Никита смел надеяться. Не безоблачно — между ними по-прежнему держится настороженная, хрупкая дистанция, — но и без прежнего холода. Вера медленно восстанавливается, начинает снова спускаться к завтраку вовремя, хотя по-прежнему готовит только себе. Иногда Никита замечает, как она задерживается на кухне чуть дольше обычного, будто прислушиваясь к себе, — а один раз застаёт её среди дня спящей на диване в гостиной, свернувшейся клубком, укрытой пледом, который сама себе принесла. Он тогда не решается разбудить её даже для того, чтобы предложить более удобную кровать, — просто прикрывает штору поплотнее, чтобы не мешало солнце, и уходит на цыпочках.

Никита старается быть рядом без нажима — предлагает помощь по мелочам, не настаивает на разговорах, просто есть, присутствует, ждёт. Он записывается на что-то вроде внутреннего компромисса с самим собой: не давить, не требовать, не напоминать о случившемся ни словом, ни взглядом. Это даётся тяжелее, чем он ожидал, — привычка вмешиваться, решать за других, направлять ситуацию в нужное русло въелась в него глубже, чем хотелось бы признавать.

За завтраком, открыв телефон, он натыкается на сообщение от Самойловых.

— Самойловы пригласили нас с ночёвкой в их загородный дом, — говорит он, не поднимая глаз от экрана. — Отказаться нельзя — нужно ехать вдвоём, иначе будут лишние вопросы, а потом разговоры в офисе.