Книга Иномирная колючка его высочества, страница 4 – Юлия Зимина

Темнота не могла длиться вечно. Она разорвалась не светом, а болью. Я открыла глаза, и первым, что сделала — попыталась закричать, но из горла вырвался лишь жалкий, булькающий хрип. Боль была не в виске, куда пришелся роковой удар. Боль пожирала меня изнутри.

Внутренности словно залили кипящей кислотой. Огонь скручивал желудок, полз по венам ледяными, колючими иглами, парализуя мышцы. Каждый вдох давался с невероятным трудом.

«Инфаркт? Инсульт? — мой мозг, привыкший работать в критических ситуациях, мгновенно запустил процесс диагностики, игнорируя панику. — Нет. Симптоматика не та. Жжение в пищеводе. Спазмы. Удушье... Твою мать, это отравление! Кто?! Конкуренты? Уволенный на прошлой неделе финдиректор?»

Я вцепилась побелевшими пальцами во что-то мягкое и шелковистое. Нужно было вызвать скорую. Нужно заставить себя перевернуться и позвать на помощь. Но тело не слушалось. Сердце забилось заполошной птицей, готовясь сделать свой последний удар. И в этот момент, когда сознание уже начало меркнуть, внутри меня что-то щелкнуло.

Где-то глубоко, на уровне солнечного сплетения, куда не мог дотянуться яд, проснулась странная, пугающая сила. Это не был адреналин. Это ощущалось как тугая, ледяная спираль. Густая черная субстанция хлынула по каким-то неведомым внутренним каналам.

Я физически почувствовала, как эта странная, живая тьма внутри меня встретилась с ядом. Это походило на столкновение хищника с крысой. Тьма безжалостно обволокла отраву, сдавила ее и начала сжигать. По венам вместо ледяного холода разлился странный, покалывающий жар.

Я выгнулась дугой на постели, широко распахнув рот в беззвучном крике. В глазах потемнело. А в следующее мгновение боль исчезла так же резко, как и появилась. Я рухнула обратно на подушки, тяжело и жадно глотая воздух. Тело била мелкая дрожь от пережитого шока, но я могла дышать. Сердце выравнивало ритм. Я была жива. Токсин был нейтрализован чем-то, не поддающимся логике.

«Так, Остафьева, дыши, — приказала я себе, глядя в темный потолок. — Ты жива. Теперь нужно понять, в какой клинике ты находишься».

Я с усилием приподнялась на локтях. И... замерла.

Стерильной белизны больничной палаты не было. Не было писка кардиомониторов, капельниц и запаха лекарств. Я сидела на огромной кровати с резными столбиками и тяжелым балдахином. В комнате царил полумрак, разбавляемый лишь серебристым светом луны, льющимся из высокого, стрельчатого окна с витражами. Тяжелые портьеры, старинный гобелен на каменной стене, массивный туалетный столик с зеркалом в потускневшей бронзовой раме. Это походило на декорации к историческому фильму, а не на реанимацию.

— Какого... — прохрипела я.

Голос звучал непривычно тонко и мелодично. Не мой властный тон, а нежное контральто. Я непонимающе моргнула. Повернула голову, и мне на плечо соскользнула прядь волос. Длинная, густая, переливающаяся в лунном свете чистым золотом.

Медленно, словно боясь, что рука отвалится, я поднесла к лицу свои пальцы...

Десять лет я носила строгую темную стрижку «каре». Десять лет на суставе моего правого большого пальца белел уродливый шрам от канцелярского ножа — память о студенческих годах. Сейчас на меня смотрели изящные, аристократичные ручки с идеальной, бледной кожей. Без единого изъяна. Без шрама. Совершенно... чужие руки.