Книга Царь Скорбь, страница 396 – Джо Хилл

Нажав «ОТОСЛАТЬ», «ОТОСЛАТЬ» и еще раз «ОТОСЛАТЬ», Гвен опустила телефон, прижала его к бедру и подняла лицо к небу как раз вовремя, чтоб принять поцелуй упавшей снежинки.

Телефон зажужжал, приняв новое сообщение. Ответов Робина Гвен еще не блокировала и решила взглянуть, что он написал, чуточку удивившись отклику в такой час: ведь по времени Лондона уже за полночь.

Вот только сообщение оказалось не от Робина – от Колина:

«Прекрасно. Ты только что спасла Робину Феллоузу жизнь».

Гвен вновь опустила телефон на колени, а чуть позже, еще раз взглянув на сообщение Колина, обнаружила, что оно исчезло, как будто просто почудилось ей. Она и не знала, что Колин может проделать такой трюк, заставить сообщение взять да исчезнуть. Конечно, Царь Скорбь – дракон, но Колин – своего рода колдун-чернокнижник, и кто из них страшнее, Гвен не смогла бы ответить даже под страхом смерти.

Выпущенная на волю, Дафна Найсуондер перебралась из крытки особо строгого режима в моргантаунский «Супер 8» и вряд ли смогла бы точно сказать, где по ночам беспокойнее. Почти целиком засунутый под рампу въезда на Ай-78, да еще выстроенный напротив самой большой заправочной станции из тех, какие Дафне когда-либо доводилось видеть, «Крогером» с целым (на вид) миллионом колонок и восемнадцатиколесными фурами, заезжающими заправиться и отъезжающими своей дорогой, тишиной и покоем мотель постояльцев не баловал. Сигналы фур ревели круглые сутки, по федеральной автостраде с грохотом мчались машины, а в соседних номерах, за вафельно-тонкими стенками, шумно, с таким пылом, что картинки на гвоздиках вздрагивали, трахались пьяные. Однажды ночью толстяк с залитой кровью щекой начал палить в воздух из револьвера, во всю глотку вопя: «Шеннон, Шеннон, Шеннон, где тя хер носит?!» Так и вопил, пока полицейские не угомонили из тазеров^[282]. Еще как-то ночью на стоянке загорелась машина, и куча ящериц высыпала из комнаток-норок полюбоваться пожаром. Чисто девчонки вокруг походного костра, только прутьев с зефиринками не хватало. А «Скорые», подкатывавшие под утро, чтобы упаковать в мешок и увезти кого-то из ящериц с застрявшей в исколотой до синяков руке иглой, вообще были делом обычным. Однако Дафна во всем этом шуме и хаосе успокоилась, вжилась в него без труда. Тем более что не всегда терпела его в одиночестве. Порой, просыпаясь за полночь, она обнаруживала рядом Джейн, сидящую за крохотным столиком под панорамным окном; Джейн с почерневшим лицом, с растрескавшейся, полопавшейся, будто шкурка пригоревшей сосиски, кожей.

— Что ты здесь делаешь? – как-то полюбопытствовала Дафна.

— Просто люблю глядеть, как ты спишь, – с усмешкой ответила Джейн.

Стоило ей усмехнуться, трещины на ее лице вздулись, разошлись, обнажая сожженные, сведенные судорогой мускулы.

— Вот и мне на тебя спящую глядеть нравилось, когда ты совсем крохой была, – сказала Дафна, хотя на самом деле не помнила, так оно или нет.

В мотеле она прожила что-то от десяти дней до пяти недель – сколько в точности, сама не знала. С какого-то момента, лет этак через десяток в тюрьме, время принялось – вот умора! – скакать наобум, кругами, будто птичка с перебитым крылом. Скакало, скакало, скакало, не в силах взлететь и не приближаясь ни к чему, кроме смерти.