Книга Царь Скорбь, страница 154 – Джо Хилл

По радио объявили начало посадки для пассажиров с детьми и всех прочих, кому требуется побольше времени. Элли полезла в сумочку за кредитной картой, и Гек, опустив взгляд, успел разглядеть на дне сумки наполовину полную (нет, не полупустую… Элли ведь оптимистка) бутылку «Бифитера», блеснувшую из-под вязки «кроше».

Наклюкавшаяся Элли даже ничуть не смутилась, а Гек накрыл ее руку ладонью.

— Вы уж позвольте, – сказал он. – Угостить симпатичную девушку бокалом вина – это же, так сказать, разумная инвестиция!

— Ну, не милы ли вы? Будто тот самый Гек Финн.

Гек выразительно подмигнул ей и отвернулся, взмахнул рукой, подзывая бармена (ньюджерсиец, отойдя к другому концу стойки, разгружал посудомоечную машину). Воспользовавшись этим, Элли соскользнула с табурета, но на полпути к выходу оглянулась и обнаружила, что Гек провожает ее взглядом. Глаза его… По спине Элли пробежал неприятный холодок. Жесткий, ясный, исполненный холодного любопытства, взгляд случайного знакомца совершенно не вязался с непринужденностью речи и простецким говором. Палец Гека неторопливо двигался вдоль кромки бокала с «Олд Фэшнд», к которому он так и не притронулся. Ни капельки не пригубил.

Неуверенно улыбнувшись ему, Элли шагнула к пианино, дотянулась левой рукой до клавишей и попрощалась с ним на тот же манер, в каком он поздоровался с ней. По счастью, не утратившие проворства пальцы нащупали первые ноты «Give Me That Old Time Religion»^[106] без труда, а Гек в ответ отсалютовал ей бокалом.

Однако, как только Элли, пошатываясь (каблуки подворачивались так, что она едва не вывихнула лодыжку), заковыляла к двери, пианино заиграло снова, само собой, провожая ее первыми пятью нотами «Puff the Magic Dragon». Зацепив бедром один из столиков, Элли в последний миг ухватилась за спинку кресла, иначе бы непременно рухнула носом в пол. Кроме нее, никто ничего странного не заметил, но и не должен был замечать: эта шутка предназначалась только для Элли. Возможно, Царь Скорбь обладал множеством недостатков, включая сюда влечение к массовым убийствам, однако в отсутствии чувства юмора его не смогла бы упрекнуть ни одна живая душа.

— И что нам с этой штуковиной делать? – спросил Ван Колина, вернувшегося к столу с выцветшей, пористой, ощетинившейся шипами раковиной-конхом величиной заметно больше футбольного мяча.

— Известно, что – слушать, – ответил Колин. – Традиция конхомантии сделалась древней еще до рождения Христа. В Южной Америке существовала тысячи лет. Этой трубой-рупором ацтеки пользовались задолго до прибытия Кортеса. Трубачи-кикизоани созывали к жертвенным алтарям духов, дуя в нее, извещая богов о том, что сегодня им подадут к ужину живое, бьющееся сердце… а после разворачивали раструбом к уху и слушали их указания. Точно так же поступим и мы. Дуя в нее по очереди, призовем Царя Скорби, а потом послушаем и узнаем, что требуется принести ему в жертву.

— Кикизоани? – переспросил Ван. – Это точно не жрачка из какой-нибудь пиццерии?

По крайней мере, так все запомнилось Элли. Кроме нее, конха не помнил никто. Гвен и Макбрайды утверждали, будто передавали по кругу зеркальце в оправе из перламутра. Колин с Артуром настаивали на наполненной водой каске времен Второй мировой, использованной вместо гадальной чаши.