Книга Собаня, страница 152 – Алекс Лоренц

Ближе к концу глаза от листа отрываю – к реальности, типа, возвращаюсь. А кругом тишина гробовая. Ни звука. Ну, оно и ясно: время-то уж позднее, насекомые давно попрятались, птицы на йух улетели.

За окнами чернота как в космосе.

Собака где-то завыла. Протяжно, уныло. Потом завизжала как резаная.

Не хочу больше эту муть читать! В задницу! Как деревню себе ту сербскую представлю – воображение невольно Упорову Топь рисует один в один. Как ни пытаюсь что другое вообразить, не выходит. Оттого и не по себе.

Собачьи визги смолкли внезапно, словно псу глотку перерезали.

Включить, что ль, телевизор? Я так-то обычно редко смотрю, но теперь можно хоть передачку какую дебильную глянуть. А то тишина такая, что хоть топор вешай.

Подхожу к ящику «Горизонт», что на тумбочке. Щелкаю. Не работает. Проверяю розетку. Вилка на месте. Поправляю провод. Все равно не фурычит.

Ложусь обратно на диван.

Так чем там эта дребедень вампирская закончилась? Дай, думаю, все-таки дочитаю. Страшно, а затягивает же!

Я как на тексте опять сосредоточился, у меня сразу глаза слипаться стали. Сначала терпимо, а потом даже нить стал временами терять.

Вот уж и дело к концу: мужик от стаи упырей драпает; дедушка внучонка на вилы насаживает, вслед швыряет… Дальше ни в какое горло не лезет, хоть ты тресни. Не могу читать – и все тут. Глаза открытыми не держатся. Да и нечего там больше читать. Раз уж мужик рассказывает, то он от этих уродов точняк жопу-то свою унес.

Встаю, как зомбарь, с полузакрытыми зенками, кладу «Семью вурдалака» обратно на полку. Гашу свет, ложусь. Я б свет-то оставил, но с ним всю ночь ворочаться буду. Да и когда в сон рубит, оно и не так страшно в темноте.

А ведь зачем-то Тимофей эту хренотень распечатал, а? Дома распечатал и сюда целенаправленно привез, чтоб тут прочесть. На него совсем не похоже. Он вообще читать не любитель – я ведь уже говорил, да?

Спокойной ночи и сладких снов тебе, Андрюша.

Разбудил меня мочевой пузырь. Посмотрел я время на мобиле: три часа. Глубокая ночь, млядь. Даже сперва не понял, где нахожусь. Дождь опять припустил. В окно хлещет.

И вот у меня думательный орган, значит, восстанавливает картину дня. Тимофея-то до сих пор так и нету, ребята, – вот он в чем самый сок ситуации. Если Тимоха жив, то замерзает где-нибудь в лесу под дождем, конечности отмораживает, руки-ноги-гениталии. В такую ночку скопытиться человеку с городским здоровьем – как два пальца об асфальт. Это местные на своем самогоне могут хоть в адское пекло, хоть в арктический холод без штанов.

Не, на улицу ссать идти не вариант. Раньше рассвета из дому ни ногой. Хотя… что стоит снаружи с разбегу окошко высадить? Да и дверь эта на соплях держится. На нее амбал какой обопрется – она и вывалится как миленькая.

Три. Самый глухой час. Вы когда-нибудь замечали? В три-четыре просыпаешься – будто в другом мире очутился. Тишина зловещая давит. Как словно тебя кто подкарауливает, наблюдает. Попробуйте как-нибудь. Вот в шесть-семь уже совсем другое дело. Даже в пять.

А в башке меж тем картинка мелькает – как старик-упырь внука-упыря вилами в мужика швыряет, словно снаряд. Не по себе от этого.

Встаю. Ощущения мерзкие. Одежда вся скомкалась, щека одна тоже мятая со сна, башка кружится.

Пытаюсь, значит, левую ногу в ботинок запихнуть, как вдруг…