Книга Собаня, страница 150 – Алекс Лоренц

Разрытая могила. Свеженькая, кое-как втиснута на участок с двумя другими – тридцать второго и семьдесят третьего. Вокруг венки грязные раскиданы, ветки еловые. Как будто потасовка какая была.

Пойду-ка, покуда цел.

Возвращаюсь, значит, в деревню. Дождь зарядил – мама не горюй. По роже ручьем стекает. И за шиворот тоже. Пешком до Куксина, боюсь, не дойду по такой-то погоде. Надо упыря дядь Митю просить подбросить.

Где он живет, даже узнавать не надо. Вон хибара просевшая, рядом дрочепот синий стоит.

Стучу. Сначала отодвигается занавеска на окне, потом только дверь открывается. Деревенская привычка.

На пороге – дядь Митя. Собственной персоной. С беломориной в зубах. Смотрит, кивает, мол: чего тебе еще?

— Дядь Мить, до остановки подкинешь? Тимофей так и не объявился.

Молчит, глазами лупает.

— Ну дак что?

— Не, не сёдня.

— Чего так? – А у самого мысли всякие мрачные в башке начинают роиться…

— Не взъеду на горку-то на ету. Скользко больно.

— Пешком тут сколько идти примерно? – спрашиваю.

— Ну ты загнул! Час-полтора, не меньше. Это при хорошей дороге. А по этой хляби ты попробуй-ка прошагай столько.

Смотрю на часы. Половина шестого почти.

— Тем более маршрутки часам к семи уже ходить перестают, – объясняет. – Тем более выходной на дворе. Тем более погода говняная. Водилам домой пораньше охота.

— Вот так и перестают – в семь вечера?! – удивляюсь.

— Да ты не делай глаза-то по пять копеек! Кому ж дольше работать охота? У них редкость, чтоб план не выполнялся. Заработали, сколько хозяин сказал, – и на боковую, хрен ли.

— Может, все-таки довезешь? – клянчу. – Пятьсот рублей заплачу.

Смотрит как барин на крепостного, у которого денег на выкуп не хватает. Как будто без его сраного дрочепота Земля вертеться перестанет.

— Не, сёдня не поеду, – говорит, башку свою вшивую почесывает. – Автомобиль по такой дороге встрянет. – А взглядом как бы другое вещает: мне, дескать, ради тебя, гнида городская, из принципу жопу с печки снимать лень.

— Шестьсот, – говорю. – Больше нету.

— Не, сёдня не поеду, – повторяет как попугай. – Завтра приходи. Ближе к двенадцати.

— Днем я и сам дойду. Бесплатно. – Голос от злости дрожит.

— Ну, как знаешь, – пожимает плечами издевательски. – Мое дело – предложить, твое дело – отказаться. – И начинает закрывать дверь.

— Погоди, – говорю.

— Чего еще? – недовольно.

— Тут человека недавно хоронили? – спрашиваю.

— А тебе для какой надобности?

— Просто так. Для информации.

— Ну да, схоронили деда во-о-о-он с того дома, – показывает.

— Горбатого? – спрашиваю.

— Ага. Его так и прозвали в деревне – Сеня Горбатый.

«У вас тут как на зоне», – думаю.

— Ладно, – говорю, – счастливо оставаться.

Разворачиваюсь, ухожу.

И чувствую, как он вслед мне глядит.

Иду к дому, пар изо рта валит, вода за воротник льется. И думаю: неужто старый хрен Сеня Горбатый из мертвых восстал? Или его живьем закопали? Тот хрыч на дороге вроде и вправду на мертвеца смахивал. Гадкий такой. И запах – не дай боже. И в грязи выпачкан. И ведь разрыли же на погосте могилу, венки раскидали. Кто-то там боролся…

Не-не-не, стоп! Деревенька, ей-богу, странная, но не настолько же! В сверхъестественные штучки всякие я не верю. Тот страхолюдина был не Сеня, нет. Мало ль горбатых мужиков.

А страх все равно гложет, никуда от него не денешься. Особенно как подумаешь, что ночь одному тут куковать – так по коже дерет. А ведь еще и толчок на улице. Средь ночи приспичит – придется в ведро отливать. На улицу ни за какие коврижки не пойду, хоть вы меня убивайте.